?

Log in

No account? Create an account

Журнал Елены Санниковой

И все-таки я верю...

Previous Entry Share Next Entry
20 лет назад (продолжение)
к свету
elena_n_s
Все три дня августовского путча я занималась в основном редактированием материалов о политзаключенных. Но, конечно же, делала перерывы, чтобы прогуляться до Белого дома и обратно. Я не помню, когда перестал ходить общественный транспорт по Садовому кольцу, почему оно было совсем пустым. На дорогу пешком у меня уходило минут 40-45.
Я шла мимо зала Чайковского, где прохаживались удивленные и немного растерянные соотечественники. История шла своим ходом, не замечая этих затерявшихся в ее потоке людей, для которых, конечно же, все это было потрясением: столько лет железный занавес делал невозможным их возвращение в Россию, с каким недоверием и сомнением они наблюдали последние несколько лет происходящие на покинутой родине перемены - не опасно ли возвращаться? И тут, наконец, приехали в Москву - кто впервые за 20 лет, кто за 50, а кто и первый раз в жизни. И тут, на тебе - путч и танки. Некоторые думали в первый момент: специально заманили в ловушку. Хоть, конечно же, все было случайным совпадением, и многие участники событий тех дней ничего и не знали об этом конгрессе.
Танки стояли и на Большой Никитской, и на других улицах, выходящих на Садовое кольцо. Мирно как-то стояли, на лицах военных я уже не видела ни вражды, ни напряжения. Люди подходили и давали им ельциновские листовки, они брали.
Я шла к Белому дому по какому-то узкому переулку от Садового кольца. И, хоть кольцо было безлюдно, по этому переулочку шло очень много людей, а навстречу лишь единичные прохожие попадались. Одни из них, заметив мою беременность, попытался уговорить меня остановиться и идти обратно. Я ему ляпнула на ходу что-то типа: не беспокойтесь, все в порядке будет.
И ведь, действительно, настроение было такое, что ничего плохого просто не может случиться. Когда столько людей вокруг, лица которых буквально преобразились, когда из безликой толпы люди на глазах превращаются в сообщество и содружество людей... Разве возможен возврат к прошлому? У меня дома на столе остались разложенные материалы о политзаключенных, пишущая машинка, готовящийся бюллетень. Мне представилась на миг картина обыска: чужие люди входят в квартиру, составляют протокол, складывают в мешки бумаги, рукописи и пишущую машинку... Нет, такое уже немыслимо и невозможно. Даже подумалось, что именно об этом я бы сказала сейчас, если бы удалось добраться до микрофона.
Перед Белым домом шел митинг. Вся площадь была заполнена народом. Динамики работали отлично, издалека было слышно каждое слово. Я села на какой-то бетонный помост и стала слушать речи, не видя издалека выступающих.
Телевизор я в эти дни, надо сказать, не включала, и о трясущихся руках Янаева узнала из речей на этом митинге, как и о других характеристиках гекачепистов.
Я пыталась увидеть знакомых, но было слишком много людей. И чудо какое-то происходило на глазах: казалось, что каждый человек превращается в знакомого.
В какой-то момент сидевший рядом со мной человек показал мне на колонну машин, похожих на водометные, которая въехала и встала по периметру площади.
"Неужели чтобы митинг разгонять?" - подумалось мне, но тут же я отмела эту мысль как неразумную.
Вдруг я с ужасом вспомнила о гостившем у нас Михаиле Фасте, которому в этот день нужно было вылетать в Томск. Я забыла, когда у него самолет, вдруг днем? Мама на работе, муж здесь где-то находится, а кто же откроет Мише дверь, кто проводит? Вот уж кому было не до путча, так это Мише. Он окончил в Томске политехнический, но понял, что хочет стать священником, и приехал в Москву на предмет поступления в духовную семинарию. С утра в тот день он ушел побродить по книжным магазинам.
Я уже было направилась по переулку мимо американского посольства в сторону Садового кольца, но вдруг услышала, что объявляют выступление Кронида Любарского. И я повернула обратно, слушая на ходу знакомый немного взволнованный, радостный и глубоко прочувствованный голос. Мне даже показалось по его голосу в какой-то момент, что у него, наверно, слезы сейчас наворачиваются на глаза. И меня очень обрадовало, когда он сказал, что принимает с этого момента решение вернуться в Россию.
После речи Любарского я ушла домой. Все очень удачно совпало, Михаил вернулся чуть позже меня и в срок ушел на самолет, а я продолжила работу над "Страничкой узника".
А потом наступил тревожный вечер 20 августа. Погода как-то испортилась, появились тучи. Муж уходил к Белому дому где-то после 9 часов вечера, я собирала ему с собой еду, диктофон с чистыми кассетами и зачем-то на всякий случай - медицинские бинты, какие были в доме.
Он рассказывал потом, что когда выходил в темноте уже из метро "Баррикадная", какая-то старушка благословляла и желала удачи мужчинам, которые так и шли в этот час потоком в сторону Белого дома.
Я в ту ночь если и спала, то не более полутора часов. Было тревожно. Я все время подходила к окну и смотрела в ту сторону, не сводя глаз с видневшейся вдали высотки на площади Восстания. Ближе к пяти утра, когда на небе показались намеки на рассвет, я не выдержала, одела плащ и вышла из дома. На кольце поймала такси с зеленым огоньком. Шофер рассказал мне, что ночью стреляли в подземном тоннеле и кажется даже есть убитые. Предупредил, что до места довезти меня не сможет, движение перекрыто. Он высадил меня на остановке у американского посольства, которая называлась тогда Девятинский переулок, и я дошла до площади перед Белым домом.
Моросил мелкий дождик и было прохладно. Где-то горели костры. Вдоль Белого дома стояли навесы, женщины раздавали горячее питье и бутерброды. Я спросила одну из них, страшно ли было ночью. Она призналась, что в какой-то момент было очень страшно.
Слава от Белого дома стояло несколько танков, перешедших на сторону Ельцина. Остальные танки, похоже, в этот момент покидали город.
Все раннее утро я бродила по этой площади - от одного костерка к другому. Постепенно стало светать и теплеть. С открытием метро на площади стало появляться все больше людей. Я встретила литератора Сашу Лаврина - он пришел с полной сумкой продуктов, спросил меня, куда их нужно отдавать. Я показала на какой-то из брезентовых навесов. Потом мы сфотографировались у танка.
Домой я направилась около десяти утра, когда дождь уже кончился и сквозь облака стало проглядывать солнце. Шла в сторону метро Баррикадная, и навстречу мне двигался поток людей со значками депутатов - публика совсем не та, что ходит на митинги и протестует. Серьезные, деловые лица, мужчина при галстуках, женщины деловые и статные. Шли с видом серьезных начальников, спешащих разобраться с творящимся нестроением. Видно, что многие из них только сошли с трапа самолета, прервав летние отпуска. Белый дом наполнялся в этот момент своими обитателями.
Вечером мама пришла с работы грустная, у сослуживцев горе. Она работала в Союзе архитекторов и хорошо знала родителей Ильи Кричевского. Они потеряли в эту ночь единственного сына.
На следующий день, 22 августа, мой муж уже оставил свои ворчания по поводу моих хождений к Белому дому, и мы пришли на митинг вместе. Народу было в разы больше, чем на митинге 2 дня назад. День был солнечный.
Мы стояли не очень далеко от трибун, я видела и Ельцина, и всех выступающих. Я оглянулась в какой-то момент назад, на ограду сквера - и увидела огромное множество людей за оградой, женщин, подростков, молодежи, лица которых буквально светились радостью. Видно было, что и те, кто не имел возможности здесь быть эти дни, пришли сейчас сюда.
На этом митинге и был с Белого дома снят красный флаг и поднят триколор.
Вечером был салют. Очень красиво он смотрелся с балкона моего дома.
На следующий день мы опять были у Белого дома. Ждали траурного кортежа - в этот день хоронили Илью Кричевского, Владимира Усова и Дмитрия Комаря. Когда кортеж остановился, Ельцин с трибуны сказал длинную речь. Надо сказать, речь мне не очень понравилась. Когда процессия двинулась дальше в сторону Ваганьковского кладбища, хотелось пойти следом, но это оказалось невозможно. Дорогу, по которой двигался кортеж, преграждала к нему цепочка взявшихся за руки людей. Было слишком много народа, опасались давки.
Мы пошли на кладбище своим ходом по каким-то переулкам. Войти на кладбище и не пытались, я села на выступ ограды, держась за ее железные прутья. Молитвы отпевания были здесь слышны. Потом мы услышали дивные звуки скрипки, ими сопровождалась еврейская молитва об упокоении Ильи Кричевского.
В тот день, вернувшись домой, я написала обращение к Ельцину о немедленном освобождении всех оставшихся политзаключенных и стала по телефону собирать подписи бывших политзаключенных. Подписывали многие, но не все, а Кирилл Подрабинек как будто ушат холодной воды на меня вылил: мол, толку никакого не будет от этого Ельцина, глава обкома он и есть обкомовец, никакая это не победа, хотел бы - давно бы уже всех освободил, смерть Трофимова на его совести... (был такой заключенный в Перми-35, совсем пожилой, осужденный за "шпионаж", но никакой не шпион: его привезли в зону навстречу потоку освобождающихся и вскоре (году в 90-м) он умер).
Я выпустила подряд два номера бюллетеня, в темпе вместе с моими помощниками их сверстала, сколько успела - разослала, а что не успела, оставила вместе со списками адресов маме и Асе Лащивер (у которой, кстати, было примерно такое же отношение к происходящему, что и у Кирилла Подрабинека). И мы поехали с мужем, как и планировали, в Томск.
В поезде было включено радио. Восторженные шли передачи и выступления, много говорили о победе. Какой-то крупный чин оправдывался, почему он не был на баррикадах, уверял, что ничего плохого не делал.
В Томске моя пожилая научная руководительница сетовала: бюст Ленина из коридора университета выбросили на свалку - что же такое творится? Я тихо улыбалась.
В заочную аспирантуру университета я тогда поступила, но учиться, увы, не довелось.
Конец сентября и часть октября я провела в своем домике на месте бывшей ссылки. Тогда перевод на зимнее время происходил в начале октября. Часы перевели назад, несмотря на то, что весной в тот год часы на летнее время не переводили. Стало ужасно рано темнеть, дни пошли пасмурные и мрачные. Я выслушивала жалобы своих соседок, видела, что не изменилось здесь, в глубинке, ничего, и состояние августовской радости постепенно сменялось настроением глубокого уныния: ничего в этой стране не изменилось пока, и до настоящей победы нам еще очень и очень далеко...