Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

помним

ПАМЯТИ ГАЛИНЫ САЛОВОЙ







Сегодня – 9-й день со дня кончины Галины Саловой (Любарской). Она ушла от нас 17 декабря. Еще одна горькая потеря этого уходящего года.
Мы прощались с ней 20 декабря в траурном зале 4-й городской больницы. Было произнесено добрых и много теплых слов, из которых особое звучание имели слова о подвиге преданности и любви. О том, что она была настоящей спутницей своего мужа, и о том, что Кронид и Галя – это что-то единое и нераздельное.
Борис Альтшулер прочел над гробом строки из биографии Кронида Любарского, написанной Галиной Саловой.
«Наверно, ей было бы важно, чтобы эти строки здесь и сейчас прозвучали…»
А вот что написал Юрий Самодуров в Фейсбуке, вернувшись с этого прощания:
«Когда ехал прощаться в морг знал, что Галина Ильинична последние годы тяжко болела, знал, что сил жить у нее уже не было. И все же и все же и все же .... Человек рождается, растет, потом достигает расцвета и переживает полноту жизни, долгое время живет полный сил, пытается что-то в нашей жизни сделать и изменить к лучшему, как это делали и стремились делать Кронид Любарский и Галина Салова. А потом умирает. Хотя и понимаю умом, что смерть людей неизбежна, известие о смерти каждого человека, кого знал, с которым был знаком, до сих пор меня поражает тем, что не могу понять и принять в смерти одного. Не могу понять, как это возможно, что со смертью каждого взрослого, жившего полной жизнью человека, исчезает, как будто ее вообще не было, как будто она не существовала и не была создана всей долгой жизнью огромная, неповторимая Вселенная внутреннего мира человека, его память, переживания, прочитанные им книги, любимые картины, музыка, места которые он помнит, люди которых он любил? Смерть человека - действительно исчезновение неповторимой, никогда не повторяющейся мысленной, эмоциональной и интеллектуально-чувственной внутренней огромной Вселенной. Как понять, что исчезла, что ее больше нет огромная Вселенная "Галя Салова"? А ведь она исчезла. Понять и принять это невозможно. Хотя со временем все принимается. До следующего прощания с кем-то».
Для нас – тех, для кого бессмертие души – не метафора, это, конечно, не так. Жизнь человека продолжается в нашей памяти, в нашем осмыслении его наследия, встреч с ним, разговоров, в понимании каких-то его слов и поступков. А, кроме того, душа действительно живет после смерти.
«Я могу прожить без этой концепции, я не нуждаюсь в ней» - говорила Галина Ильинична, когда речь заходила о главном. Она не верила в Бога, точнее – не пришла к вере, как приходили многие в ее окружении. Но тот такт, с которым относились она и ее муж к людям, ставшим религиозными, меня вдохновлял. Диалоги священника Сергия Желудкова и Кронида Любарского – узника 19-й политзоны Мордовии – становились известны общественности трудами и стараниями Галины Саловой. И ее трудами эта исключительной ценности переписка стала общим нашим культурным достоянием.
Я познакомилась с Галиной Ильиничной, когда мне было 14 лет. Да, для меня она всегда была Галиной Ильиничной, хоть всем без исключения она говорила: «Называйте меня просто Галя!» Но я была ребенком, просто по имени не могла ее называть ни тогда, ни позже.
…Заснеженная Черноголовка. В квартире тепло и тихо. Играет пластинка Новеллы Матвеевой. Галина Ильинична зовет нас – детей, друзей ее дочери – пить чай с изумительными тостами, испеченными для нас в духовке. В квартире очень много книг. Нам, сдружившимся в кружке юных биологов зоопарка, она рассказывает о кружке своего детства, который территориально находился рядом с нашим КЮБЗом – астрономическом кружке для школьников при Московском Планетарии, тоже старейшем. А на стене – портрет Кронида Любарского. Он во Владимирской тюрьме. Из всего, что я знаю о нем, меня больше всего потрясает то, что в диких, полуголодных условиях лагеря, а теперь уже и тюрьмы, он продолжает заниматься астрономией. Половина срока (пять лет строгого режима) уже позади, но впереди самая тяжелая его часть – больше двух лет Владимирской тюрьмы. Галина Ильинична трепетно следит за тем, чтобы каждый предмет, каждая книга в комнате Кронида оставались на своих местах. Чтобы он вернулся в ту обстановку, из которой ушел. Знала ли она, какой шок испытывает заключенный, вернувшийся в дом, которого уже не узнать? Может быть, не знала, но чуткое сердце подсказывало ей, в чем нуждается любимый ее человек.
Весна, мы с моей мамой приезжаем в Черноголовку. Мама словоохотлива, в отличии от меня, и они, не умолкая, разговаривают с Галиной Ильиничной. А я внимательно слушаю, я много нового узнаю, в том числе о Сергие Желудкове, о его реферате, посвященном Крониду, об их переписке. А потом Галина Ильнинична читает вслух отрывки из писем Кронида, и я слушаю, открыв рот и недоумевая, как можно так ярко, так интересно писать, находясь в таких жутких условиях.
Перепечатка писем Кронида и чтение их вслух на московских кухнях, многолюдные празднования дней рождения Кронида в его отсутствии, сбор информации из лагерей и тюрьмы, контакты с родственниками других политзаключенных, сбор посылок и бандеролей политзаключенным…
Все эти дела, как и сама работа – в Москве, а квартира – в академгородке в Черноголовке, и каково было разрываться ей, невысокой хрупкой женщине, между домом, где дочь, ученица средних классов, и всем этим непочатым краем трудов для супруга-политзаключенного. Другая бы и упрекнула – мол, хватит, устала, умерь активность, подумай о семье… Кто угодно – но только не Галя Салова! Голодовки, воззвания, борьба за статус политзаключенного, открытые письма… И во всем этом муж чувствовал только помощь и поддержку верной своей жены.
Лет 15 мне было, когда я написала по-детски еще корявое и слишком длинное стихотворение, посвященное женам узников политзаключенных, и прежде всего, конечно, образ Галины Ильиничны был у меня перед глазами. Каково это – ехать на свидание в лагерь и не получить его, везти передачу, которую отказываются принять… Приведу все-таки несколько строк из того моего стихотворения:

…За слезы, муки – души, жизни
отдать бы… Но безмолвна высь,
И не зовется героизмом
давным-давно – сверхгероизм,
Так пусть же будет чистой мука,
И легок самый тяжкий крест,
Пройдет зима, пройдет разлука,
Пройдут века, растает снег…

О, возвращенье – опъяненье,
Круженье, смех и чистота –
В тебе ведь есть благодаренье
За чашу мук – сосуд без дна!

Возвращение Кронида принесло большую радость, но отнюдь не облегчение в жизни Галины Саловой. Административный надзор, запрет жить ближе 101-го километра, и опять нужно было разрываться, но уже между Москвой, Тарусой и Черноголовкой. И опять – помогать и помогать деятельности Кронида, и опять – угроза ареста, выдавливание семьи из страны…
И вот – отъезд. И чуть ли не слезы: «Как не хочется уезжать!» Как сейчас помню эти слова Гали Саловой, произносимые посреди гула многолюдных московских проводов.
«Не грусти, там тоже будут друзья…»
«Таких и столько, как здесь – не будет…»
Стоит ли говорить о том, что и в эмиграции она была верным спутником, сотрудником, единомышленником своего мужа. Да и успел ли бы он столько в своей жизни, если бы не Галя!
А когда времена изменились, решение вернуться в страну она приняла в тот же день и час, когда принял его Кронид.
А после гибели Кронида – стоит ли говорить о том, что жизнь ее была посвящена сохранением памяти о нем? А какими трудами далась ей книга «Кронид» - издание высочайшего уровня.
«После смерти близкого человека почти всегда возникает естественное желание сохранить память о нем. Мы ставим памятные знаки на его могиле, сохраняем фотографии, вещи, бумаги, издаем книги. Как сохранить память? Архив? Книга? Музей? Нет, превратить дом в музей и лелеять эту память сохранением вещей и обстановки я не хотела, да и не могла. Книга. Самое простое, казалось бы. Собрать все публикации, дополнить краткой биографией. Кронид Любарский погиб 5 лет назад. Страстный путешественник, он утонул, купаясь в Тихом океане у берегов о. Бали. И почти столько же времени заняла подготовка и обработка книги, составленной из его опубликованных работ. Да, это оказалось тяжелым делом. Трудность работы составителей была не только в сборе материалов. Кронид не собирал своих публикаций. Многие работы просто невозможно было найти. Особенно опубликованные за рубежом, да и в российских газетах тоже. Но все же главная проблема состояла в отборе материалов. Он написал так много, что потребовалось бы издать не одну толстую книгу, а несколько…» - писала Галина Салова.
http://index.org.ru/journal/14/salova1401.html

Теперь и о ней хотелось бы издать книгу. Вспомнить о страсти к путешествиям – Кронид с Галиной объездили весь мир, георгафическая карта в доме пестрила точками-отметками мест, где они побывали. Но, насколько мне известно, после его ухода она не ездила уже никуда.
У нее были свои увлечения, например – фотография. Она в полной мере овладела мастерством фотографа, это было ее творчество, и она могла бы заявить о себе как о фотохудожнике.
Но главным в ее жизни был Кронид и память о нем.
Я помню, как кто-то из гостей на одно из гостеприимных вечеров, которые Галя регулярно устраивала у себя в память о Крониде, кто-то из гостей вспомнил, как он спросил у Кронида – почему, мол, ты на кухне готовишь, моешь посуду, разве тебе нравится это? И Кронид ответил, что, мол, терпеть не могу, но это до того занудная и грязная работа, что свинством было бы возлагать ее полностью на плечи женщины. Представляю ахи и охи, которыми встретили бы многие наши женщины такой рассказ: вот, мол, мужчина, а мой-то... Не понимая, что такое поведение – лишь отзвук той беззаветной, безропотной преданности и любви, которой одаривала Галя Кронида.
Теперь они навсегда уже вместе.
роза благдарности

Колымская сказка

Я прочла текст Александры Свиридовой с неблагозвучным названием: "Чтоб они, суки, знали".

https://discours.io/articles/obschestvo/chtob-oni-suki-znali

В нем описывается в деталях смерть Варлама Шаламова.
...Тогда, в 1982 году, я была совсем юной. Имя Варлама Шаламова я узнала в день его смерти. Как волной пронеслось по Москве: Варлам Шаламов умер...
"Кто такой Варлам Шаламов?" - как током ударило...
Стихи его я услышала несколько месяцев спустя в песенном исполнении Петра Старчика.
"Колымские рассказы" прочла в самиздате у Тани Трусовой (в девичестве - Уманской). Затаив дыхание, слушала ее рассказ о том, как она посещала Шаламова в последний год его жизни.
С этим впечатлением и с записями Шаламовского цикла Петра Старчика на плохоньком кассетном магнитофоне я отправилась летом 1982 года в геологическую экспедицию на Колыму.
Полгода спустя наброски моей "Колымской сказки" изъяли на обыске.
Я почти восстановила ее, когда еще год спустя случился у меня еще один обыск и вместе с ним - мой арест.
По счастью, первую треть "Колымской сказки", отпечатанную на машинке, я спрятала очень надежно, и, объяснив своей маме, где она зарыта, получила вскоре эти листы в моей сибирской ссылке. В 1987 году я полностью ее восстановила и распечатала в нескольких экземплярах. Только вот не удосужилась опубликовать. Когда я вернулась из ссылки, было как-то совсем не до того, да и текст получился какой-то камерный, не для широкого распространения.
Несколько лет назад я предложила его в один толстый журнал, затем в другой. Если бы сразу они отказывали в публикации, а то ведь держат сначала...
Все казалось, чтобы сначала в бумажном виде должен быть опубликован этот текст, лишь потом - в интернете. Но дальше в журналы предлагать - есть ли смысл? Не тот жанр, очевидно.
Прочитав этот текст о смерти Шаламова, я решила выложить уже, наконец, в Интернет свою "Сказку". Столько-то лет спустя. Как-то всколыхнуло...
Конечно, в отрывке о смерти поэта я ориентировалась на рассказ Татьяны Трусовой, точнее - на свое впечатление от него. Многое дополнило воображение. Но ориентиром для меня было то, что сделал Петр Старчик, положив стихи Варлама Шаламова на музыку...
В общем, вот этот текст:
http://www.proza.ru/2016/06/20/179
помним

Памяти Семена Самуиловича Виленского



В субботу 23 апреля ушел из жизни Семен Самуилович Виленский.
Это - тяжкая потеря для очень и очень многих людей.
Семен Самуилович прожил жизнь настоящего подвижника. Не хватит места на странице, чтобы перечислить все его начинания: литературно-историческое общество "Возвращение", издательство, невероятное количество изданных им книг, череда конференций "Сопротивление в ГУЛАГе", на которых могли увидеть друг друга ветераны лагерных восстаний начала 1950-х годов, приезжавшие на конференции со всех концов бывшего СССР. Да и со всего мира съезжались люди на эти конференции. На них можно было увидеть и узников нацистских концлагерей. Невероятное количество людей Семен Самуилович связывал и объединял. Он издавал журнал "Воля". Выпускал серию сборников поэтов-узников и создал антологию поэзии ГУЛАГа. Не перечислить, сколько ценнейших книг он издал, сколько уникальных воспоминаний отредактировал. А еще он создал театр "Возвращение". И дом творчества для бывших узников ГУЛАГа в усадьбе Чукавно в Тверской области (к сожалению, грубо отнятый).
Семен Самуилович был арестован, когда ему было 20 лет, и провел в неволе 6 лет, причем значительную часть своего срока он отбыл в чудовищных колымских лагерях. Активную деятельность по сбору лагерных воспоминаний и объединению полит-узников он начал задолго до перестройки, когда это было опасно и могло грозить вторым сроком. Зарегистрированное в 1990 году общество "Возвращение" реально давно уже существовало.
Активная общественная деятельность отнимала силы Семена Самуиловича от собственного творчества. А ведь он был талантливый поэт. Стихи писал еще до ареста, стихи и в обвинение его вошли. В неволе стихи ему приходилось редактировать в уме и запоминать. Но вот издать он успел всего два небольших сборника своих стихов.
А надо бы больше...
*
Звон колокольный дальний –
В камеру вместе с рассветом.
Колокол слышу печальный:
«Где ты? – доносится. – Где ты?»
«Здесь я!..» – И слёзы привета,
Слёзы неволи скупые.
Не перед Богом это –
Перед тобой, Россия.

*
Четыре стены и потолок.
И был человек
И не был.
Но из сердца пробьется росток -
Пробьется,
Увидит небо.
Он камня сильней,
Он железа сильней,
Он пробьется сквозь темные своды.
Смотри!
В тумане грядущих дней
Багровеет цветок свободы.

*
Как похожи луна с Колымою,
Когда ночью в метельную муть
Проплывают одна над другою,
Друг на друга не смея взглянуть.
Словно вдовы, сойдясь на свиданье,
За туманами прячут лицо.
Только светится перстень-страданье,
Ледяное земное кольцо.

*
Есть боли грань,
за ней не плоть, а воля, –
И смерти нет,
И отреченья нет,
И тьма, как ослепительный рассвет.

Поводырь

Куда ни пойдёшь наудачу,
Под радугой мир голубой,
И всюду на тысячи зрячих
Один бедолага слепой.
А, впрочем, бывает иначе:
Под радугой – чёрная ширь,
Где мечутся тысячи зрячих
И с ними слепой поводырь.

*
В промёрзшем теле жизни мало,
И ты, душа моя, устала
И разлучаешься со мной,
Оцепеневшая в молчанье
На этой ярмарке страданий,
На карусели ледяной.

*
Ослепительны сопок верха.
И опять на весенней проталинке
Голубика средь бурого мха,
И кусты смолянистого стланика,
И листок иван-чая тугой
В снежном блюдце, на солнце сверкающем...
Да и сам я сегодня – такой
Островок, снова жизнь начинающий.

*
Слова – пугливые, как тени,
Слова – как влажный свет весенний,
Слова – тугие, как из горна,
Слова – словно подснежник горный.
И слово-быль,
И слово-небыль,
И различимые едва,
Как журавли в осеннем небе,
Непрозвучавшие слова.

*
Ты старости боишься, как недуга,
Но старость – это осень без прикрас.
Был друг – и вот не стало друга.
Глядел в глаза – и вот не стало глаз.
На полуслове прерван разговор –
И видишь оголившийся простор.

*
Пусть зло во все века сильней,
Но доброта неистребима,
Идёт безвестным пилигримом
Она дорогою своей.
Давно уж слуха нет о ней...
И вдруг!
Вдруг, как с икон Рублёва,
Она глядит – сама основа
И оправданье жизни всей.
помним

Умерла Светлана Кириченко

Грустная весть из Киева. 22 апреля умерла Светлана Кириченко.
Я познакомилась с ней в Москве в начале 1980-х, и мы как-то быстро сдружились. Она бывала в Москве по пути на свидание к мужу в Мордовский политлагерь, или специально приезжала, чтобы предпринять какие-то действия в его защиту. Помню долгие разговоры с ней на кухне у Нины Петровны Лисовской, где она останавливалась. Помню ее в гостях у меня дома. Однажды вспыхнул горячий спор между ней и моей мамой на почве национального вопроса. Я смутилась и я не знала, как остановить маму. Но они быстро помирились.
Светлану отличала необыкновенная теплота души, доброта и открытость, и вместе с тем несгибаемая твердость и стойкость.
Когда ее муж Георгий Бадзьо оказался в ссылке в далекой Якутии, она, конечно же, поехала к нему туда, на край света. И дочку взяла с собой. Присылала мне оттуда семейные фотографии на фоне красивых сопок. Надо сказать, что она часто писала мне письма в ссылку - просто чтобы меня поддержать.
Когда окончилась моя ссылка, я полетела летом 1988 года к ним в ссылку в Якутскую область. Поездка, конечно, была впечатляющая: сначала самолет до Якутска, потом - катер-ракета по широкой реке Лене в предрассветной мгле...
Захудалый, пыльный поселок Хандыга. И - маленький диссидентский островочек в нем... Стояла жара, Светлана ходила днем по поселку с зонтиком, защищаясь от сильного солнца. Уже тогда ее здоровье было так себе, она тяжело переносила эту избыточно резкую жару. А вечером Светлана и Георгий рассказывали мне о Василе Стусе, о дружбе с ним. От них я узнала подробности и детали тернистой судьбы их близкого друга. При свете белой ночи Светлана читала мне стихи Василя Стуса. Она была очень тонким ценителем поэзии и читала стихи прекрасно.
Я вернулась тогда из Якутска не в Москву, а на место моей ссылки, куда сослали уже к тому времени Сигитаса Тамкявичуса. В Кривошеино тоже были белые ночи, хоть и не такие белые, как в Якутии. Но достаточно светлые, чтобы не спать и перечитывать Стуса, храня в душе голос Светланы. Вот тогда я и начала переводить Василя Стуса на русский, разложив на столе его стихи. Ведь я увезла тогда из Якутии большую машинописную пачку стихов Стуса, подаренную мне Светланой... Вскоре в "Русской мысли" на всю полосу вышла моя статья о Василе Стусе.
К сожалению, я с тех пор не виделась со Светланой. Ни у нее не было повода приезжать в Москву, ни мне в Киев выбраться не удалось, как ни хотелось. Я знала о болезни Светланы. Получала от нее несколько раз длинные, интересные, искренние письма. Все надеялась - приеду в Киев, увижу Светлану... Не сбылось.
Светлана Кириченко была не только женой политзаключенного, но и борцом. Распространяла самиздат. В 1965 году была участником протеста в киевском кинотеатре "Украина" против арестов украинской интеллигенции. В 1980 году ее приговорили к трем месяцам исправительных работ за отказ давать показания против Василия Стуса. Не посадили, но работать по специальности не дали. Филолог высокого уровня - она была изгнана из институтов литературы и философии. Ее вызывали на допросы, не раз проводили обыски в квартире...
Я знаю, что Светлана Кириченко написала книгу воспоминаний "Люди не от страха" и воспоминания о Василии Стусе "Птица поднебесная". Надеюсь получить их и прочесть. Хотелось бы, чтобы эти книги были изданы и в России.
Светлая память Светлане Кириченко!
розы о памяти

Сергей Ковалев о своем лагерном друге. Памяти Евгения Сверстюка.

1 декабря исполнился один год со дня кончины Евгения Сверстюка, литературоведа, писателя, президента украинского Пен-клуба, диссидента и политзаключенного советской эпохи.
Евгений Сверстюк умер в возрасте 85 лет, не дожив 12 дней до своего 86-летия. Несмотря на преклонный возраст он до последних своих дней живо интересовался бурными событиями в Украине и по мере сил участвовал в них.
Евген Александрович был высоко образованным человеком, подлинным интеллигентом, образцом исключительной порядочности, чести и мужества. Он провел 7 лет в политлагерях и 5 лет в ссылке в Бурятии. После освобождения ему, литературоведу, переводчику и поэту, пришлось 5 лет работать столяром на фабрике в Киеве. Только после 1988 года он получил возможность работать по специальности.
Евгений Светстюк – основатель и главный редактор газеты "Наша вера", автор большого количества эссе и статей по литературоведению, психологии и религиоведению, переводов стихов с немецкого, английского и русского на украинский.
Кончина Евгения Сверстюка явилась невосполнимой и горестной потерей для украинцев.

В 36-м Пермском лагере Евгений Сверстюк сдружился с Сергеем Адамовичем Ковалевым. Не так давно я записала беседу с Сергеем Ковалевым о Евгении Сверстюке. Василь Овсиенко, друг и соратник Евгения Сверстюка, уже перевел этот текст на украинский язык и передал в украинские СМИ.
Надеюсь, нашему читателю она будет столь же интересна на русском.

Sverstiuk-12

СЕРГЕЙ КОВАЛЕВ О ЕВГЕНЕ СВЕРСТЮКЕ

Елена Санникова. Сергей Адамович, я хорошо помню, как 23 года назад в магаданской ссылке вы рассказывали мне о Евгене Сверстюке как об одном из лучших людей, встретившихся вам в неволе. Теперь, когда все мы понесли эту невосполнимую потерю, когда Евген Александрович уже не с нами, я хочу снова с вами поговорить об этом удивительном человеке. Расскажите, пожалуйста, о вашей встрече с ним в лагере.

Сергей Ковалев. В нашей зоне дружеские отношения возникали не быстро, это была особенность нашей зоны. Я думаю, что мы с полгода были с Евгением Александровичем на "вы": "господин Ковалев" и "пан Сверстюк", по имени-отчеству… И только потом перешли на "ты" и стали называть друг друга по имени.

Е.С. Когда и как произошло ваше знакомство?

С.К. Мы познакомились очень вскоре после моего прибытия в зону. На этап из Вильнюса меня взяли в декабре 1975-го, довольно долго везли, привезли в зону и посадили в карантин. До сих пор не пойму, зачем этот карантин нужен: сидишь в ШИЗО, но не на режиме ШИЗО, ждешь, когда выпустят в зону... Зачем?
В зоне о моем прибытии уже знали, и этому, возможно, способствовала какая-то статья обо мне в какой-то газете… Когда меня выпустили вечером из карантина, первый человек, которого я увидел, был Пятрас Плумпа. Он гулял недалеко от БУРа, и я думаю, что не случайно гулял. Но когда я его увидел и направился к нему, он дал мне знак, и я понял, что не нужно выявлять нашего прежнего знакомства. И мы как бы вновь познакомились.
А Евген Сверстюк в это время был на свидании. Мне его показали через день или два и сказали: не надо сейчас к нему подходить, он только что со свидания. Так было принято в нашей зоне: дать человеку побыть наедине с собой после встречи с родными.
Поначалу Евген разговаривал со мной по-русски, а потом перешел на украинский. Я немного понимал по-украински, но не настолько, чтобы разговаривать на нем, однако почему-то Евген считал, что со мной нужно говорить по-украински. Наверно, это был знак особой признательности.
А вот когда его вызывали на эти беседы... Ведь в зону к нам периодически приезжали "представители общественности" - то рабочие, то профессора, журналисты. Приезжали к украинцам, к прибалтам... Только к русским не приезжали.
И вот, когда приезжали украинцы – рассказать, как процветает советская Украина, и так далее – всех украинцев звали. Сверстюк шел только после настоятельных персональных приглашений. Кстати, спрашивали и нас – может, кто-то хочет послушать? Но никто не хотел.
Так вот, там разговор начинался, конечно, на "рiдной мове". А Евген Сверстюк отвечал им исключительно по-русски. Когда те выражали недоумение, он объяснял: "Здесь я говорю на языке конвоя".
Так что его обращение ко мне по-украински свидетельствовало о некотором уважении. А, кроме того, по-моему, он энергично пытался превратить меня в украинца. Я вообще-то наполовину украинец, моя мама была чистокровная украинка.

Е.С. Из каких мест?

С.К. Из теперешней Сумской области. Это – места князя Игоря, неподалеку Конотоп, Новгород-Северский, Путивль… Течение Десны, Северная Украина, городок Середина-Буд, а станция Зерново.
Кстати, недалеко от Зерново был огромный лагерь, где немцы собирали военнопленных. Это была богатая жатва знаменитых украинских котлов. Многие из пленных, волею советской Фемиды, стали потом "военными преступниками". И когда я в зоне говорил, где я родился, старики восклицали: о, земляк, я под Зерново в лагере был…
Так вот, половина моей крови чисто украинская, а остальная половина делится между русской, белорусский и польский. Но дело не в этом.
Евгену хотелось вообще всех, кто ему нравится, числить в украинцах. Но он-то говорил на чистом, литературном, высоком украинском, а я в семье слышал то, что называют "балакать".
У нас в семье была баба Дарья, ей было 16 лет, когда отменили крепостное право. Еще довольно молодой она нанялась нянькой в дом деда и постепенно стала членом нашей семьи. Она говорила по-украински, но украинский в тех местах – не настоящий, это, скорее, южно-русский диалект.
Я хорошо тот язык понимал, но это мне не очень помогало понимать Евгена. Основное я понимал, конечно, но иногда говорил: скажи мне это по-русски. И он переходил на русский.
Несмотря на тесную дружбу, у нас было много различий во взгляде на жизнь. По-разному мы воспринимали и литературу. Евген не мог преодолеть своей настороженности к Пушкину, это касалось в основном темы Петра и Мазепы. Мне же казалось, что взгляды Пушкина, которые Евген так негативно воспринимал, не есть основное у поэта. Collapse )
глаза сирени

Заметки к 9 мая 2015

Люди мечтали о Дне победы, "приближали, как могли", умирали за то, чтобы он настал - во имя того, чтобы не было больше войны. Чтобы мирное небо было над головой.
Эти же нелюди используют День победы, не их кровью купленный, чтобы побряцать оружием, запустить в небо боевую смертоносную авиацию, устроить апофеоз войны.
Это - кощунство над памятью павших.
Они, кажется, сумели одурачить народ, зажечь толпы чувством враждебности и превосходства, вдохновиться всем этим диким тяжелым оружием. Или толпы дали себя одурачить?
Как бы зов до них до всех донести: люди, очнитесь!

День победы должен быть тихим праздником. Тихим и вдумчивым. Памятью о павших. О тех, кто ушел в свои 18-19 лет - и не вернулся. Это должен быть день зажженной свечи, день молитвы. День воспоминаний.
А еще - ну не просто ведь так совпало, что день рождения Булата Окуджавы приходится на 9 мая. Слушать в малых аудиториях его песни о войне, включать записи детям, читать его прозу о войне - вот ведь что хорошо делать 9 мая...

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.
А может, это школьник меня нарисовал:
Я ручками размахиваю, я ножками сучу,
И уцелеть рассчитываю, и победить хочу.

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.
А может, просто вечером в кино я побывал?
И не хватал оружия, чужую жизнь круша,
И руки мои чистые, и праведна душа.

Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.
А может быть, подстреленный, давно живу в раю,
И кущи там, и рощи там, и кудри по плечам...
А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.


Мой дед Григорий Санников, поэт, ушел на войну в 1941 году и вернулся в 1945-м. Писал довольно бодрые стихи о войне в стиле "Василия Теркина":
"Бутылка с горючим - надежный снаряд,
Не страшен ползущий, грохочущий гад..."
Но о том, что он реально пережил во время танковой атаки, есть у него длинное стихотворение "Контратака". Не так-то уж "гад" не страшен:
"Шли они, ни на что не похожие,
Шли они по-гадючьи, ползком.
Холодком продирал по коже,
Приближаясь, скрежещущий гром..."
Один раз он был серьезно контужен. Имел ордена. Никогда не надевал их - только планки. Никогда не бравировал своим героизмом. Да и не помню я, чтобы он на парады какие-либо когда-либо ходил. Он был скромен. Как и полагается настоящему герою.
А ведь он был, действительно, герой. Кроме двух войн еще и путешествия в его жизни были, полные опасностей.
Но о подвигах своих он никогда не рассказывал. И ни на что он никогда не жаловался. Хоть здоровья под конец жизни у него совсем не было.
Он умер в 69 лет. Я думаю, что сказалось все пережитое: аресты друзей в 1937-38, фронтовая эпопея, несбывшиеся надежды революционных чаяний юности, и - самое тяжелое - гибель любимой жены осенью 1941-го в Чистопольской эвакуации.
Ты не встретишь, ты не встретишь,
Одиноко встретят дети,
В утешенье скажут мне:
Ты погибла на войне...
Мой дед был верен памяти о моей бабушке в течение долгих лет. Но под конец жизни он пережил сильное чувство - все-таки ведь он был поэт. Мой дядя даже сказал мне как-то, что он умер от неразделенной любви. Так ли это? Любовь, как водится, была безответной, и, действительно, могла и неразделенность эта что-то добавить к тому, что человек не дожил до 70-ти. Но стихи от нее остались прекрасные.
И такая тоска:
Где ты, друг мой родной?
Облака, облака,
Облака надо мной...
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=990693797609730&set=a.549713358374445.129542.100000073561848&type=1&theater
розы о памяти

Прощание в день Рождества (памяти Елены Чуковской)


Прощание с Еленой Цезаревной Чуковской как будто не случайно совпало с днем празднования Рождества. Священник Иоанн Привалов, приехавший на похороны из Архангельска, говорил о том, что Елена Чуковская укрепляли его в вере, будучи сама неверующим человеком. Впрочем, он замечательно написал об этом несколько лет назад, когда Елена Цезаревна была еще полна творческих сил:
«Мы иногда не чувствуем, что есть тайна веры и тайна неверия. Не всё можно объяснить, доказать, исправить. Но вот то чувство неизъяснимой радости и благодарности Богу, которые живут во мне после встречи с Еленой Цезаревной и Лидией Корнеевной, углубило во мне веру в Бога и человека, подарило чувство непреходящего счастья».
Елена Цезаревна, действительно, была человеком, встречи с которым радовали неизменно, – человеком отзывчивым, открытым, искренним. Она обладала каким-то внутренним светом, который согревал окружающих.
В былые годы никому бы не пришло, наверно, в голову назвать внучку Корнея Чуковского диссидентом или борцом с режимом. Но та огромная работа, которую незаметно совершала она именно в этом направлении, превосходила усилия многих более известных на этом поприще людей – и по объему проделанного, и по результатам. Она была неутомима в защите жертв режима, в оказании поддержки и помощи преследуемым. И только оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что Елена Цезаревна была неотъемлемой составляющей общего движения за свободу, деятельным и незаметным тружеником противостояния тоталитарному монстру. Как и Лидия Корнеевна Чуковская, ее мама.
Не очень широко известен тот факт, что во многом благодаря трудам Елены Чуковской был во-время опубликован «Архипелаг ГУЛАГ», о чем позже свидетельствовал в своих воспоминаниях сам Александр Солженицын:
«Люша Чуковская почти пять лет, с конца 1965, стояла в самом эпицентре и вихре моей бурной деятельности: эти годы на ней перекрещивались все линии, все связи, вопросы, ответы, передачи – и еще потом следующие три года до моей высылки немало шло через нее… Она была как бы начальник штаба моего, а верней – весь штаб в одном лице (увы, постепенно это и в КГБ отлично поняли). Еще оттого особенно, что я никогда не жил в Москве, иногда в Рязани, иногда в Подмосковьи, а дела непрерывно возникали и решаться должны были именно в Москве /…/ И ни разу за первые четыре года работы между нами не возникло объяснения: как она всю мою работу понимает? – так ли, как я. Зачем она все это делает? Я понимал по-своему, она по-своему, а работали ладно, дружно, без запинки…»
Нужно полностью прочесть главу «Елена Цезаревна Чуковская» из «Невидимок» Солженицына, чтобы оценить работоспособность, мужество и, в сущности, героизм этой невысокой и хрупкой на вид женщины, никогда не претендовавшей между тем на сколько-нибудь высокую оценку своей самоотверженности.
Конечно же, и удары со стороны КГБ она получала сполна. В начале 1970-х на ее жизнь покушались дважды, в июне 1973-го она чудом выжила в откровенно подстроенной аварии – неудавшемся политическом убийстве. Она долго восстанавливала здоровье после тяжелых травм и, в силу своего характера, вновь включилась в активную деятельность, не дождавшись полного выздоровления.
Не смолкали атаки на нее КГБ и после выдворения Солженицына из страны: непрерывная, нескрываемая слежка, звонки, угрозы – все это было чуть ли не повседневностью Елены и Лидии Чуковских. Collapse )
глаза сирени

Презентация дневников Полины Жеребцовой

Презентация книги Полины Жеребцовой "Муравей в стеклянной банке" в Сахаровском центре совпала с днем, когда мы прощались с Андреем Мироновым. Поэтому мы начали вечер с минуты молчания.

"Полина Жеребцова родилась и выросла в Грозном. Ее дневник, опубликованный сегодня, охватывает период с 1994 по 2004 годы. Полина ребенком описывала то, что видела вокруг. Из этих записей мы видим, каким страшным преступлением была война в Чечне, унесшая жизни сотен тысяч ни в чем не повинных мирных жителей, стариков, детей, женщин. Могла погибнуть и Полина. То, что пережила она, не должен переживать ребенок.
Последствия этой войны дают знать о себе и по сей день. В какой-то степени война продолжается и сегодня.
Кроме множества сломанных жизней простых мирных жителей Чеченской республики - людей разных национальностей, разных возрастов, кроме всех погибших и раненых эта война уносила жизни наших коллег, которые с самого начала ездили туда, чтобы ее остановить, чтобы хоть как-то помочь жертвам войны.
Погиб Виктор Попков, погибла Наталья Эстемирова, погибла Анна Политковская - безусловно, на этой войне, хоть и была убита в центре Москвы.
А сегодня мы проводили в последний путь Андрея Миронова, который ездил в Чечню с самого начала военных действий, бывал в самых страшных точках Грозного в январе 1995-го под массированным обстрелом, много раз был на волоске от смерти. И вот сегодня он погиб под Славянском.
Тому, что происходит сейчас на Украине, в какой-то степени аукнулась и чеченская война. Не оконченная. Преступники, развязавшие войну, не наказаны, не раскаялись, война не осуждена. Она продолжается.
И вот Андрей, прекрасный человек, замечательный переводчик, мастер слова, добрейший человек, очень скромный, правозащитник до мозга костей - вот он погиб. Мы сегодня простились с ним, и сейчас его тело везут на родину в Ижевск, чтобы похоронить. Давайте минутой молчания почтим память Андрея и всех погибших..."



Светлана Ганнушкина.
Сегодня - трудный день для нас всех. Презентация - это радостное событие, а мы только что с прощания с Андреем Мироновым...
Много полегло наших друзей. В Чечне погиб Виктор Попков. У него было что-то общее с Андреем. Я думаю, вот что. Во-первых, какое-то удивительное чувство неуязвимости. Во-вторых, у каждого из них была своя программа, это были правозащитники-одиночки, у которых был свой путь и свой способ действовать. Третье, что их сближало - они были в состоянии говорить с каждым. И нельзя сказать, что это были абсолютно ко всем добрые и все принимающие люди. Когда я писала некролог, то сначала написала, что у Андрея было воинствующее чувство справедливости, но потом решила, что не так поймут, и заменила на "бескомпромиссное". У него было требование, чтобы все жили по тем стандартам, по которым жил он. Он считал, что так должен быть устроен мир. И Виктор Попков обладал сильным чувством понимания, как должен быть устроен мир. Но при этом они умели разговаривать с каждым человеком. Есть описание разговора Андрея с Шамилем Басаевым: Андрей требовал, чтобы Шамиль признал, что он террорист. Шамаль оспаривал, говорил о какой-то идеологии, но в конце концов согласился. Я не могла бы говорить с таким человеком, но Андрей мог, и Виктор мог, это были такие люди. И к ним тянулись человеческие души и проявляли лучшие свои качества в общении с ними. Кстати, и Наташа Эстемирова обладала качеством разговаривать с разными людьми. Помню, как она сказала: "Я с таким убийцей сегодня разговаривала... Он мне такие интересные вещи рассказал о том, как все там у них устроено". И вот эти обстоятельства, которые превращают человека... Я против слова "зверя", звери так себя не ведут к себе подобным. Мы сами создаем обстоятельства, которые людей превращают в не-людей.
Кроме известных у нас в организации погиб Булат Челаев, молодой человек, который работал в медицинской программе водителем. В 2006-м была "зачистка" в Серноводске, один земляк попросил его отвезти в Грозный, Булат повез, их остановили, высадили из машины - и все. Были расстреляны милиционеры, потом - убиты боевики, потом пропали Бутал и этот парень. Отец Булата в течение полутора лет бился, чтобы отдали тело Булата. На месте, где их забирали, нашли жетон, отец нашел милиционера, которому этот жетон принадлежал, и просил рассказать, как все произошло, но тот отказывался. Отец сказал: ты ведь погибнешь, ты - носитель информации. И его убили, действительно, в ближайшей "зачистке". А через полтора года умер от рака и отец Булата. Когда мы писали некролог, у нас оказалось на одной странице 7 смертей...
Это - то, во что мы превращаем нашу жизнь.
Я говорю, может быть, не о книге, но я говорю о том, в какую обстановку попала эта девочка.
Сейчас, когда мне задают вопрос в связи с Андреем: от чьей пули, кто в этом виноват?.. У меня ответ один: Мы виноваты. Потому что мы - граждане этой страны, и мы несем ответственность за то, что делает от нашего имени делает наша власть.
Ну, а книга - это дневники ребенка, ребенка, безусловно, незаурядного, талантливого. И девочки, выросшей в литературной обстановке, которая к культуре приобщалась через книги, через маму и дедушку, у которых была большая библиотека.
По-видимому, она услышала, что раньше девочки вели дневники, и в 9 лет начала писать. Когда вышла первая книжка Полины, все стали говорить, что это не настоящий дневник, а розыгрыш, девочка не могла так писать, и даже нашли каких-то авторов... Это было очень забавно, потому что мы-то эти дневники видели в натуральном виде и видели эту девочку, очень книжную девочку, которая пришла к нам, наверно, в 2009 году. Это была молодая, нервная девушка, которая пришла за помощью, потому что она была ранена, травмирована, ей нужна была медицинская помощь. Она была достаточно требовательная. И было видно, что это человек незаурядный. Так мы познакомились. Потом вышла ее первая книга, ей стали угрожать. Она рассказывала о себе, ей нужно было высказаться. Рассказывала о маме, которая живет в тяжелых условиях. Collapse )
глаза сирени

Василь Стус. Стихи.

В 1989-90-х годах я пыталась переводить с украинского на русский стихи Василя Стуса.
Это было нелегко.  Украинский язык поэтичен и певуч, а Василь Стус - поэт необычайно сильный. Очень трудно было подбирать аналоги его ярким и насыщенным поэтическим образам в русском языке.
Но все же кое-что я перевела,  стихи публиковались в русскоязычной периодике, в поэтической серии издательства "Возвращение" вышел маленький сборник моих переводов Стуса в 1994 году.
Сегодня, когда сердце так болит о событиях на Украине, я хочу разместить здесь кое-что из моих переводов Василя Стуса.
Напомню его биографию.



6 января 1938  - родился в селе под Винницей.
Конец 40-х-начало 50-х - учеба в Донецком пединституте, служба в армии
1962 - аспирантура  Института  литературы в Киеве
4  сентября 1965 - выступление в кинотеатре "Украина" по поводу арестов украинской интеллигенции. Исключение из аспирантуры.
12 января 1972 - арест.
1972-1977 - Дубровлаг, Мордовия
1977-август 1979 - ссылка на Колыме
осень 1979 - вступление в Хельсинкскую группу
14  мая 1980 года - арест
октябрь 1980 - приговор: 10 лет особого режима и пять ссылки
1981-82 - камера-одиночка в зоне особого режима 36-го Пермского лагеря (пос.Кучино)
3 сентября 1985 - умер в карцере 36-го Пермского лагеря
   
Горячий патриот Украины, Василь Стус основную часть жизни провел в неволе вдали от родины. Поэтому в его стихах так много грусти и тоски по родному краю.

                         *
             Средь щебета тюремных воробьев
             почудилось - синичка зазвучала,
             и тонко-тонко начала плести
             тугую нитку боли. Из-под снега
             весенний так струится ручеек.
            
     
                         *
             Тяжко без степи, тяжко без луга,
             тяжко без пруда, шума лесного,
             тяжко без сына, тяжко без друга,
             тяжко без матери, края родного.

             То вдруг приснится запах полыни,
             грусть чабреца, вереск небесный,
             Киева сосны, дали и сини...
             Я не железный.
                                 
             И - ни прогляду, ни просвету,-
             тёмно. Хоть око выколи - темень.
             Срок бесконечен. - Тщетна надежда!
             Ждать бесполезно.


                         *
             Уже София вдали исчезла,
             цветком сирени отполыхала.
             Ты шла за мною - да не успела,
             тот первый грохот не услыхала.
             Снега и стужи, ветра-морозы,
             свистки и крики, проклятья, стоны,
             собак рычанье, брань да угрозы,
             за перегонами перегоны.
             Этап сегодня, этапы завтра,
             ничком ложишься, садишься боком...
             Благословляю твою неправду,
             дорога боли, судьбы дорога.


             
                    *
             Не сдайся - веснам.
             Зимою проще.
             Весне не сдайся!
             Держись, как спасенье - льдины,
             держись просветленной муки,
             держись оголтелой туги,
             и так и живи. Это - жизнь.
            
                         

                    *
             Я - в полосе чумного круга.
             Никто не близься, не ищи!
             А значит - ни души, ни друга,
             лишь только эта злая вьюга
             колымской дьявольской глуши.
             И одиночество! И злобный
             взгляд доносителей, шпиков...
             Куда ж ведешь ты меня, род мой,
             мой безъязыкий - из веков?


          *
О Господи, не знаю я обиды
на эту участь. Верю - это ты
как горсточку сырой, никчемной глины
меня берешь, и месишь, мнешь, гнетешь,
чтоб вылепить мой образ. Чтоб недаром
еще один от плоти Украины
кусок стал твердью. Знал я лютый жар,
знал злобу зим без края и начала,
и ты, душа, такой прозрачной стала,
что я уж не отбрасываю тень.


          *
Кукушки зазвучали Колымы,
шумит поток, а молодой шиповник
огнем пылает желтым. Тучки легки
на небе на фарфоровом повисли.
А я на этой пихтовой колоде
про ссыльного читаю чудака.
Чудак, пустое! Жить - смеяться значит,
наигрывая грустный тот напев...
Терять, и отыскать, и вновь утратить,
и вновь искать - и в этом жизни крест?
Мы раз живем. Не умираем дважды.
- И навсегда, навеки. Не прося
ни жалости, ни ласки... Чу: звучат
колымские кукушки.



                      *
         О чем ты плачешь в этой мертвой дали?
         "Киги-киги" - что чайка у Днепра...
         О горы горя, кладбище бескрайне! -
         И я ль здесь сгину, как придет пора?
        
         "Киги-киги" - о чем ты тужишь, пташка?
         "Киги-киги" - видать, своя беда?
         Ну, потерпи еще, хотя и тяжко.
         Здесь наша кровь - темна и солона.
        
        
                          *
         Заката солнце дыбится под вечер.
         Смотрю туда я, где молчит мой край,
         где корчится в своей надсаде вечной
         громами опаленный зелен-чай,
         где трепетанье лип золото-каре,
         где сосен грусть, где елей прямота,
         и россыпь земляничная густа,
         и в сумерках овраги задремали.

           *
Метет-кружится снежная пороша
и ветви вишни трогает беззвучно,
заткала окна пеленой косматой,
мороз потрескивает где-то гулко.
А мы, защелкнув двери на задвижку,
сухих поленцев накидаем в печку.
На маленькую лавку ты уселась,
ладони тонкие к лицу прижала тихо,
и радость чувствуешь - пока замок на двери,
а на сердце покой. В колени локти
ты острые уткнула. Грустны руки,
как память-грусть о нерожденных детях.
На плитке тонко чайник дребезжит.
Последней папироской утешаясь,
и молча грея руки у огня,
я думаю: так вот что значит - счастье -
вот так сидеть с любимою женою,
ее плеча едва плечом касаясь.
И думаю: покуда злится вьюга,
покуда свищет снежная пороша,
клоня ко сну, мы посидим у печки,
и переждем часок, и два, и тихо
наш домик поплывет в высокозвездно-
зазвездну даль. Слегка плывет-дымится
в стакане чай на лавке. Из лимона
веселые колечки обрамляют
тарелку голубую. Тишь тиха,
позатыкала все ходы и входы,
а мы, приподняты Господней дланью,
как будто оторвались от земли,
и вот несемся в темноте зазвездной -
но тьме уж не объять, не обступить нас -
уже не погасить свечи зажженной.

                     *
         Четыре ветра полощут душу,
         а в синей вазе - зеленый стебель,
         в бессонье вихря - вселенской вьюге
         рыдают вволны шальных беспутиц.
         Колчан и стрелы, хвостаты метлы,
         под сенью звездной - блеск ослепленья,
         горит край неба вороноконный,
         пылает рокотом, воплем, кровью.
         Новогородцы! Новогородцы!
         Пути запутала плеть тугая,
         а в синей вазе - зеленый стебель,
         а пот студеный - что бисер белый.
         О свет безумный, мир оголтелый,
         оприч опричнин - куда податься?
         Горит край неба вороноконный,
         плывет струями реки-рыданья.

                    *
         Держись, душа! Держись, а не ропщи.
         В студеной вьюге сердце Украины.
         А ты ищи тень красную калины
         на черных водах - тень ее ищи.
         Ведь горстка нас. Щепотка небольшая -
         для веры, для надежды и молитв.
         Судьба за нами загодя следит,
         что плод калины - темная такая,
         крутая, словно кровь в сосудах наших.
         У белой стужи белых слез и мук
         тот сгусток боли, что поранит слух,
         будя бессмертьем в сон глубокий впавших.

                   *
         Уже не я - лишь света малый лучик
         горит во мне. Лишь этим и живу.
         То Украина душу жжет и мучит,
         в пустую даль напрасно сердце рву.
        
         Горит она - сквозь бесконечность воя
         синь-вьюги белой - светится она, -
         безумной болью, дикою мечтою -
         весело-грустна, грустно-весела.
        
         Так дай же не истлеть мне, дай собраться,
         - дай долю ту!
         Собой остаться, до тебя добраться,
         упасть зерном в родную борозду.
розы о памяти

День памяти Валентина Соколова (Зэ-ка)

Я писал, когда был юным
Золотые акварели,
На которых в свете лунном
Соловьи от счастья пели.
А когда я стал взрослее,
Шел сквозь тягостные сроки,
С каждым годом злей и злее
Становились мои строки.
Вот теперь я старый-старый...
С головы свисает плесень.
Повседневные кошмары
Стали в центр свободных песен.

Эти строки писал человек, которому не исполнилось еще тридцати...
Но у которого позади уже было 8 лет лагерей.
Впереди же - еще три лагерных срока, спецпсихбольница и смерть в заключении.
И при этом не только "повседневные кошмары" были в центре его песен.
Но и надежда, и вера, и Любовь...



Долго ли тьму нам терпеть?
Я отвечаю вам: да.
Будет ли небо светлеть?
Я отвечаю вам: да.

Мы ль переделаем свет?
Я отвечаю вам: нет.
Мы ли приблизим рассвет?
Я отвечаю вам: нет.

Незадолго перед гибелью Валентин Соколов писал:

Значит, я не зря сидел
С детских лет до седины,
И от холода синел
На просторах ледяных.
Тридцать третий год сижу,
Сердце стало кладом,
Сердце стало клавишами,
Стало майским садом...



Сколько же лет всего отсидел Валентин Соколов, вечный зэк, легенда лагерных этапов поэт Валентин Зэ-ка?

1948-1956 - ст.58-10, Воркута
1958-1968 - ст.58-10, Дубровлаг
1970-1971 - бытовая придирка, то ли музыкальные инструменты украл (Викпедия), то ли из начальства кого-то обругал (А.Истогина)
1972-1977 - злостное хулиганство (столкновение с милицией)
1977-1982 - спецпсихбольница (за отказ от гражданства СССР)
7 ноября 1982 - смерть в психбольнице города Новошахтинска.

Три сборника Валентина Соколова - "Глоток озона", "Тени на закате" и "Осколок неба" редактировала Александра Истогина, тонкий литературовед, поэт, женщина сильной души (инвалид 1 группы с детства). Ее статья о Валентине Зэ-ка здесь:
http://index.org.ru/nevol/2007-13/istogina_n13.html

Очень интересная статья его бывшего солагерника:
http://garden-vlad.livejournal.com/402122.html

Воспоминание Юрия Гримма (солагерника):
http://www.sakharov-center.ru/museum/library/unpublished/?t=grimm

"Тени на закате":
http://antistepler.ru/leshan2/sokolov_v.p.txt

И еще:
http://lihoslavl.tverlib.ru/sites/default/files/albom/sokolov_zk.pdf

Две мои заметки о поэте - прошлогодняя и сегодняшняя:

http://grani.ru/blogs/free/entries/208519.html
http://grani.ru/blogs/free/entries/220944.html

Трудами энтузиастов в Новошахтинске Валентину Соколову открыт памятник:

Так поэт – всегда образчик
Красоты нестройным толпам.
Я пройду по сонным ОЛПам
Как бунтующий отказчик.
И советам буду вреден
Даже тем, что существую.
Даже тем, что, худ и бледен,
Я пою и торжествую!
.....