Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

помним

ПАМЯТИ ГАЛИНЫ САЛОВОЙ







Сегодня – 9-й день со дня кончины Галины Саловой (Любарской). Она ушла от нас 17 декабря. Еще одна горькая потеря этого уходящего года.
Мы прощались с ней 20 декабря в траурном зале 4-й городской больницы. Было произнесено добрых и много теплых слов, из которых особое звучание имели слова о подвиге преданности и любви. О том, что она была настоящей спутницей своего мужа, и о том, что Кронид и Галя – это что-то единое и нераздельное.
Борис Альтшулер прочел над гробом строки из биографии Кронида Любарского, написанной Галиной Саловой.
«Наверно, ей было бы важно, чтобы эти строки здесь и сейчас прозвучали…»
А вот что написал Юрий Самодуров в Фейсбуке, вернувшись с этого прощания:
«Когда ехал прощаться в морг знал, что Галина Ильинична последние годы тяжко болела, знал, что сил жить у нее уже не было. И все же и все же и все же .... Человек рождается, растет, потом достигает расцвета и переживает полноту жизни, долгое время живет полный сил, пытается что-то в нашей жизни сделать и изменить к лучшему, как это делали и стремились делать Кронид Любарский и Галина Салова. А потом умирает. Хотя и понимаю умом, что смерть людей неизбежна, известие о смерти каждого человека, кого знал, с которым был знаком, до сих пор меня поражает тем, что не могу понять и принять в смерти одного. Не могу понять, как это возможно, что со смертью каждого взрослого, жившего полной жизнью человека, исчезает, как будто ее вообще не было, как будто она не существовала и не была создана всей долгой жизнью огромная, неповторимая Вселенная внутреннего мира человека, его память, переживания, прочитанные им книги, любимые картины, музыка, места которые он помнит, люди которых он любил? Смерть человека - действительно исчезновение неповторимой, никогда не повторяющейся мысленной, эмоциональной и интеллектуально-чувственной внутренней огромной Вселенной. Как понять, что исчезла, что ее больше нет огромная Вселенная "Галя Салова"? А ведь она исчезла. Понять и принять это невозможно. Хотя со временем все принимается. До следующего прощания с кем-то».
Для нас – тех, для кого бессмертие души – не метафора, это, конечно, не так. Жизнь человека продолжается в нашей памяти, в нашем осмыслении его наследия, встреч с ним, разговоров, в понимании каких-то его слов и поступков. А, кроме того, душа действительно живет после смерти.
«Я могу прожить без этой концепции, я не нуждаюсь в ней» - говорила Галина Ильинична, когда речь заходила о главном. Она не верила в Бога, точнее – не пришла к вере, как приходили многие в ее окружении. Но тот такт, с которым относились она и ее муж к людям, ставшим религиозными, меня вдохновлял. Диалоги священника Сергия Желудкова и Кронида Любарского – узника 19-й политзоны Мордовии – становились известны общественности трудами и стараниями Галины Саловой. И ее трудами эта исключительной ценности переписка стала общим нашим культурным достоянием.
Я познакомилась с Галиной Ильиничной, когда мне было 14 лет. Да, для меня она всегда была Галиной Ильиничной, хоть всем без исключения она говорила: «Называйте меня просто Галя!» Но я была ребенком, просто по имени не могла ее называть ни тогда, ни позже.
…Заснеженная Черноголовка. В квартире тепло и тихо. Играет пластинка Новеллы Матвеевой. Галина Ильинична зовет нас – детей, друзей ее дочери – пить чай с изумительными тостами, испеченными для нас в духовке. В квартире очень много книг. Нам, сдружившимся в кружке юных биологов зоопарка, она рассказывает о кружке своего детства, который территориально находился рядом с нашим КЮБЗом – астрономическом кружке для школьников при Московском Планетарии, тоже старейшем. А на стене – портрет Кронида Любарского. Он во Владимирской тюрьме. Из всего, что я знаю о нем, меня больше всего потрясает то, что в диких, полуголодных условиях лагеря, а теперь уже и тюрьмы, он продолжает заниматься астрономией. Половина срока (пять лет строгого режима) уже позади, но впереди самая тяжелая его часть – больше двух лет Владимирской тюрьмы. Галина Ильинична трепетно следит за тем, чтобы каждый предмет, каждая книга в комнате Кронида оставались на своих местах. Чтобы он вернулся в ту обстановку, из которой ушел. Знала ли она, какой шок испытывает заключенный, вернувшийся в дом, которого уже не узнать? Может быть, не знала, но чуткое сердце подсказывало ей, в чем нуждается любимый ее человек.
Весна, мы с моей мамой приезжаем в Черноголовку. Мама словоохотлива, в отличии от меня, и они, не умолкая, разговаривают с Галиной Ильиничной. А я внимательно слушаю, я много нового узнаю, в том числе о Сергие Желудкове, о его реферате, посвященном Крониду, об их переписке. А потом Галина Ильнинична читает вслух отрывки из писем Кронида, и я слушаю, открыв рот и недоумевая, как можно так ярко, так интересно писать, находясь в таких жутких условиях.
Перепечатка писем Кронида и чтение их вслух на московских кухнях, многолюдные празднования дней рождения Кронида в его отсутствии, сбор информации из лагерей и тюрьмы, контакты с родственниками других политзаключенных, сбор посылок и бандеролей политзаключенным…
Все эти дела, как и сама работа – в Москве, а квартира – в академгородке в Черноголовке, и каково было разрываться ей, невысокой хрупкой женщине, между домом, где дочь, ученица средних классов, и всем этим непочатым краем трудов для супруга-политзаключенного. Другая бы и упрекнула – мол, хватит, устала, умерь активность, подумай о семье… Кто угодно – но только не Галя Салова! Голодовки, воззвания, борьба за статус политзаключенного, открытые письма… И во всем этом муж чувствовал только помощь и поддержку верной своей жены.
Лет 15 мне было, когда я написала по-детски еще корявое и слишком длинное стихотворение, посвященное женам узников политзаключенных, и прежде всего, конечно, образ Галины Ильиничны был у меня перед глазами. Каково это – ехать на свидание в лагерь и не получить его, везти передачу, которую отказываются принять… Приведу все-таки несколько строк из того моего стихотворения:

…За слезы, муки – души, жизни
отдать бы… Но безмолвна высь,
И не зовется героизмом
давным-давно – сверхгероизм,
Так пусть же будет чистой мука,
И легок самый тяжкий крест,
Пройдет зима, пройдет разлука,
Пройдут века, растает снег…

О, возвращенье – опъяненье,
Круженье, смех и чистота –
В тебе ведь есть благодаренье
За чашу мук – сосуд без дна!

Возвращение Кронида принесло большую радость, но отнюдь не облегчение в жизни Галины Саловой. Административный надзор, запрет жить ближе 101-го километра, и опять нужно было разрываться, но уже между Москвой, Тарусой и Черноголовкой. И опять – помогать и помогать деятельности Кронида, и опять – угроза ареста, выдавливание семьи из страны…
И вот – отъезд. И чуть ли не слезы: «Как не хочется уезжать!» Как сейчас помню эти слова Гали Саловой, произносимые посреди гула многолюдных московских проводов.
«Не грусти, там тоже будут друзья…»
«Таких и столько, как здесь – не будет…»
Стоит ли говорить о том, что и в эмиграции она была верным спутником, сотрудником, единомышленником своего мужа. Да и успел ли бы он столько в своей жизни, если бы не Галя!
А когда времена изменились, решение вернуться в страну она приняла в тот же день и час, когда принял его Кронид.
А после гибели Кронида – стоит ли говорить о том, что жизнь ее была посвящена сохранением памяти о нем? А какими трудами далась ей книга «Кронид» - издание высочайшего уровня.
«После смерти близкого человека почти всегда возникает естественное желание сохранить память о нем. Мы ставим памятные знаки на его могиле, сохраняем фотографии, вещи, бумаги, издаем книги. Как сохранить память? Архив? Книга? Музей? Нет, превратить дом в музей и лелеять эту память сохранением вещей и обстановки я не хотела, да и не могла. Книга. Самое простое, казалось бы. Собрать все публикации, дополнить краткой биографией. Кронид Любарский погиб 5 лет назад. Страстный путешественник, он утонул, купаясь в Тихом океане у берегов о. Бали. И почти столько же времени заняла подготовка и обработка книги, составленной из его опубликованных работ. Да, это оказалось тяжелым делом. Трудность работы составителей была не только в сборе материалов. Кронид не собирал своих публикаций. Многие работы просто невозможно было найти. Особенно опубликованные за рубежом, да и в российских газетах тоже. Но все же главная проблема состояла в отборе материалов. Он написал так много, что потребовалось бы издать не одну толстую книгу, а несколько…» - писала Галина Салова.
http://index.org.ru/journal/14/salova1401.html

Теперь и о ней хотелось бы издать книгу. Вспомнить о страсти к путешествиям – Кронид с Галиной объездили весь мир, георгафическая карта в доме пестрила точками-отметками мест, где они побывали. Но, насколько мне известно, после его ухода она не ездила уже никуда.
У нее были свои увлечения, например – фотография. Она в полной мере овладела мастерством фотографа, это было ее творчество, и она могла бы заявить о себе как о фотохудожнике.
Но главным в ее жизни был Кронид и память о нем.
Я помню, как кто-то из гостей на одно из гостеприимных вечеров, которые Галя регулярно устраивала у себя в память о Крониде, кто-то из гостей вспомнил, как он спросил у Кронида – почему, мол, ты на кухне готовишь, моешь посуду, разве тебе нравится это? И Кронид ответил, что, мол, терпеть не могу, но это до того занудная и грязная работа, что свинством было бы возлагать ее полностью на плечи женщины. Представляю ахи и охи, которыми встретили бы многие наши женщины такой рассказ: вот, мол, мужчина, а мой-то... Не понимая, что такое поведение – лишь отзвук той беззаветной, безропотной преданности и любви, которой одаривала Галя Кронида.
Теперь они навсегда уже вместе.
помним

Памяти Эда Клайна

Сообщение Сахаровского центра:
24 июня не стало Эда Клайна — одного из отцов-основателей московского Сахаровского центра и Архива Сахарова, бывшего многолетнего президента американского Фонда Сахарова. Клайн — человек, которому правозащитное движения в СССР было в значительной степени обязано своей известностью на Западе, издатель, усилиями которого русское слово звучало свободно вопреки запретам на родине.
Эд Клайн был другом Андрея Сахарова.
«Замечательный человек, большой защитник прав человека, американский бизнесмен, идеалист и меценат», «умный, тонкий и предельно деликатный человек» — это слова Сахарова о Клайне.
Но лучше всех о нем рассказала Елена Боннэр:
«Заочное знакомство Клайна и Сахарова, перешедшее в тесную дружбу (а особенности личности Сахарова были таковы, что я мало о ком могу сказать, что он был другом Сахарова), началось в начале 70-х годов, когда Клайн стал одним из соредакторов и основных спонсоров издательства „Хроника-пресс“. Тоненькие голубоватые книжки „Хроники текущих событий“ и „Хроники защиты прав человека“, а позже желтые сборники документов Хельсинкской группы на весь мир распространяли диссидентскую гласность. В 1969 году Клайн возглавил также „Издательство имени Чехова“, книги которого хорошо известны русскоязычному читателю на Западе и читателям „тамиздата“ в бывшем СССР. Он был первым издателем „Воспоминаний“ Андрея Сахарова на русском языке и одним из редакторов английского издания этой книги.
Откуда и почему пришли к американцу по рождению и воспитанию, бизнесмену деятельная любовь к нашей стране, неослабевающий интерес к ее судьбе и к ее людям, я, полагая себя его многолетним другом, объяснить не могу. Но каждый, кто бывал в его нью-йоркской квартире (а гостеприимством Клайна и его жены пользовались с тех пор, как это стало возможным, многие новые политики, депутаты СССР и России, писатели, актеры) и видел высокие до потолка и во всю стену стеллажи с книгами по истории, литературе и культуре России от времени Киевской Руси до наших дней, наверняка был потрясен. И все они могли оценить уникальность личности хозяина, его необычайную эрудицию и непривычную для нашего общества терпимость — стремление не оспорить, но понять».
Эти слова, написанные много лет тому назад, сегодня звучат как знак непреходящей благодарности и уважения, которые Эд Клайн заслужил своей благородной деятельностью, вошедшей в историю двух стран — России и США, и в историю свободы и прав человека во всем мире.
Общественная комиссия по увековечению памяти академика Сахарова, московский Сахаровский центр и Архив Сахарова выражают глубочайшие соболезнования семье и друзьям Эдварда Клайна.

Фотография: Сахаров, Боннэр, Клайн 9-10 дек.1988 г. Франция, празднование 40-летия Всеобщей декларации прав человека.
http://www.sakharov-center.ru/blogs/main/all/pamyati-edvarda-klayna/
маргаритки

ГУЛАГ жив

Юные комсомольцы в своей «акции» у Музея ГУЛАГа наглядно продемонстрировали сущность своего комсомола, да и собственную садистскую сущность. Возможно, повесили бы и живого человека, если бы время благоприятствовало. Что поделать — таков посыл большевизма: вешать. Других методов полемики большевизм не знает, нам еще раз напомнили это. Равно как и то, в каком дичайшем состоянии находится наше общество, где молодежь ищет самореализации в начиненных ненавистью объединениях — от крайне левых до крайне правых.

Стоит заметить, что на сайте РКСМ(б) поступок юных вешателей не замолчали, не осудили, а назвали правильным делом. Впрочем, какой спрос может быть с организации, провозглашающей целью социалистическую революцию с последующим переходом от социализма к коммунизму? Клоунада, хоть и не смешно.
Страшнее другое. Казнь через повешение ушедшего уже из жизни писателя — это не просто хулиганская выходка горстки трагикомичных маргиналов. Это посыл эпохи, повседневная реальность наша, в которой за слово правды убивают реально. Какой может быть спрос с этих юнцов в стране, где официальное лицо во всеуслышание предлагает размазать по асфальту печень инакомыслящих? Не власть ли взращивает этих мутных вешателей своей повседневной агрессивной пропагандой?
И если нынешние комсомольцы повесили куклу Солженицына на ворота музея, посвященного памяти ни в чем не повинных жертв политических репрессий, то действующая власть вешает и удушает сегодня не кукол, а дело жизни великого писателя. Что было целью титанического труда над «Архипелагом ГУЛАГ», как не преодоление зла, предание огласке безумного кошмара ради того, чтобы это эпохальное зло не повторилось, чтобы ГУЛАГ не вернулся?

Сегодня можно подивиться лицемерию политический системы, которая одной рукой допускает к изучению в школах «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына и «Колымских рассказов» Шаламова, а другой возрождает сталинский ГУЛАГ. Власть демонстрирует и приводит в действие дикое заблуждение, будто насущные проблемы общества и страны можно решить с помощью арестов. Парламент бешеными темпами ужесточает законодательство, вводя за ненасильственные преступления такие санкции, какие и сталинским законодателям не снились. А исполнительная власть работает по принципу: чем больше приговоров, тем лучше, при полнейшем безразличии, виновен человек или не виновен.
Система под завязку заполняет тюремные камеры и зоны, делегируя системе ФСИН — прямой наследнице сталинского ГУЛАГа — безграничные полномочия по уничтожению попавших в ее жернова.
Сказать спасибо, что не расстреливают? Пожалуй. И песенку Кима можно вспомнить:
И за то, что не жгут, как в Освенциме,
Ты еще им спасибо скажи…
Вот что написала на днях в соцсети член московской ОНК журналист Зоя Светова о своем последнем посещении тюрьмы «Матросская тишина»:
«…Камеры туберкулезной больницы… Больные арестанты находятся в антисанитарных ПЕРВОБЫТНЫХ условиях — раздолбанный при обыске унитаз типа крокодил, текущие краны, десяток лет неремонтированные стены. Больные туберкулезом, к которым по несколько дней не приходят врачи. В одной камере вместе сидят туберкулезники с открытой и закрытой формой туберкулеза. Уже не в больнице, а в одной из маломестных камер на два человека — ЧЕТЫРЕ дня находятся, именно находятся, потому что сидеть там невозможно — ШЕСТЬ человек. Они там ни стоять, ни сидеть, ни лежать не могут — места на всех нет. Камера 8 квадратных метров, делим вместе с изумленным сотрудником на шесть — получается чуть больше метра на человека! Между тем на днях в этом СИЗО, как и во всех других проходила инспекторская проверка ФСИН России. Похоже, ни в туберкулезные камеры, ни в эту переполненную камеру никто из инспекторов не заходил…
Жалобы в тюрьме все те же, что и все семь лет, что я по этой тюрьме хожу — нет врачей, нет лекарств, выведите к стоматологу. Не выдают справки о здоровье, на суды спускают на сборное отделение в 6 утра, а конвой приезжает в 11 утра. Пять часов арестанты проводят в переполненных стаканах. Голодовки по уголовным делам — прокуроры не приходят. Никому нет дела до голодающих, люди сходят с ума. В больнице Матросской тишины некомплект врачей 88 человек. Нет и главного врача — уволился неделю назад…»
Это не «Архипелаг», не эпоха Сталина. Это — сегодня и сейчас. И ведь заметим: в таких условиях сидят не осужденные, а помещенные в тюрьму в качестве меры пресечения до следствия и суда. А что их ждет потом, когда они будут осуждены? И не надо себя утешать, что это преступники, заслужившие страдания. Попасть туда сегодня может каждый, виновен он или нет.
Язвительные публицисты не раз в эти дни помянули Солженицына: мол, хулиганы славу ему вернули, а то, дескать, став государственником, он сам себя прежнего похоронил. Однако уместно ли в свете этого сюжета поминать произошедшие с поздним Солженицыным перемены? Не лучше ли перечесть «Архипелаг» и задуматься о том, почему за столько долгих лет не преодолела страна этого кошмара. «Архипелаг» задал высокую планку сострадания к человеку. Дальше уже — дело читателя и гражданина, проснется ли он к тому, чтобы хоть что-то сделать самому для преодоления кошмара.
Ну предположим, не оставил бы тему ГУЛАГа Александр Исаевич. Ездил бы по тюрьмам, вернувшись в страну, взывал бы к власти о милосердии, страдал бы душой о зэках сегодняшних, а не о Столыпине. Могло ли это изменить хоть что-то к лучшему, если бы все остальные при этом сидели сложа руки?
Почему сегодня только Зоя Светова, Анна Каретникова да еще две-три женщины об этих ужасах пишут? Сами мы — много ли делаем для того, чтобы протянуть руку помощи осужденному без вины, чтобы добиться облегчения условий арестанту? Часто ли пишем письма политзаключенным, в конце концов, помним ли о них вообще и об их судьбах стране и миру напоминаем?..
Ведь только от градуса милосердия в обществе зависит, жив будет ГУЛАГ или Ведь только от градуса милосердия в обществе зависит, жив ли будет ГУЛАГ, или же станет в музей отнесенным прошлым.
Опубликовано на ЕЖе: http://ej.ru/?a=note&id=30302
роза благдарности

Колымская сказка

Я прочла текст Александры Свиридовой с неблагозвучным названием: "Чтоб они, суки, знали".

https://discours.io/articles/obschestvo/chtob-oni-suki-znali

В нем описывается в деталях смерть Варлама Шаламова.
...Тогда, в 1982 году, я была совсем юной. Имя Варлама Шаламова я узнала в день его смерти. Как волной пронеслось по Москве: Варлам Шаламов умер...
"Кто такой Варлам Шаламов?" - как током ударило...
Стихи его я услышала несколько месяцев спустя в песенном исполнении Петра Старчика.
"Колымские рассказы" прочла в самиздате у Тани Трусовой (в девичестве - Уманской). Затаив дыхание, слушала ее рассказ о том, как она посещала Шаламова в последний год его жизни.
С этим впечатлением и с записями Шаламовского цикла Петра Старчика на плохоньком кассетном магнитофоне я отправилась летом 1982 года в геологическую экспедицию на Колыму.
Полгода спустя наброски моей "Колымской сказки" изъяли на обыске.
Я почти восстановила ее, когда еще год спустя случился у меня еще один обыск и вместе с ним - мой арест.
По счастью, первую треть "Колымской сказки", отпечатанную на машинке, я спрятала очень надежно, и, объяснив своей маме, где она зарыта, получила вскоре эти листы в моей сибирской ссылке. В 1987 году я полностью ее восстановила и распечатала в нескольких экземплярах. Только вот не удосужилась опубликовать. Когда я вернулась из ссылки, было как-то совсем не до того, да и текст получился какой-то камерный, не для широкого распространения.
Несколько лет назад я предложила его в один толстый журнал, затем в другой. Если бы сразу они отказывали в публикации, а то ведь держат сначала...
Все казалось, чтобы сначала в бумажном виде должен быть опубликован этот текст, лишь потом - в интернете. Но дальше в журналы предлагать - есть ли смысл? Не тот жанр, очевидно.
Прочитав этот текст о смерти Шаламова, я решила выложить уже, наконец, в Интернет свою "Сказку". Столько-то лет спустя. Как-то всколыхнуло...
Конечно, в отрывке о смерти поэта я ориентировалась на рассказ Татьяны Трусовой, точнее - на свое впечатление от него. Многое дополнило воображение. Но ориентиром для меня было то, что сделал Петр Старчик, положив стихи Варлама Шаламова на музыку...
В общем, вот этот текст:
http://www.proza.ru/2016/06/20/179
беде вопреки

Дело Шариной: абсурд ужесточается

Дело Натальи Шариной, директора Библиотеки украинской литературы, с самого начала казалось абсурдным. Однако сегодня, через полгода после заключения Шариной под домашний арест, ее положение резко ухудшилось.

Дело в том, что ч. 2 статьи 282 УК предусматривает срок лишения свободы до 5 лет и относится к категории средней тяжести. С таким обвинением мера пресечения не может длиться более полугода. Однако 28 марта следствие выдвинуло против Шариной новое обвинение, по которому ей может грозить срок до 10 лет. 29 марта срок следствия был продлен до 29 июля, а 5 апреля Шариной было предъявлено постановление о привлечении ее в качестве обвиняемой.
Новое дело Шариной еще более абсурдно, чем предыдущее. Ее обвиняют по ст. 160 - "присвоение или растрата". Что же, по мнению следствия, библиотекарь растратила? А средства, выделенные департаментом культуры, ровно на то, на что они были выделены, - на юридическую защиту библиотеки в 2011 году от обвинения по той же 282-й статье.. Дело тогда было прекращено за отсутствием состава преступления. А вот теперь Наталью Шарину хотят засудить по тяжкой статье за то, что она пять лет назад себя защищала.
26 апреля судья Пресненского районного суда Тереза Жребец рассмотрела подряд два ходатайства о продлении срока содержания Натальи Шариной под домашним арестом. "Шарина в настоящее время обвиняется в трех преступлениях - это п.б ч.2 ст.282, ч.3 ст.160, ч.4 ст.160 УК РФ. Вину она не признает. Срок содержания под домашним арестом истекает 28.04.2016. Избранная мера пресечения не может быть отменена или изменена на иную, не связанную с лишением свободы… Шарина, находясь на свободе, может скрыться от предварительного следствия и суда или иным способом воспрепятствовать производству по уголовному делу". Стандартный набор фраз в таких ситуациях. Следователь попросил продлить срок содержания под домашним арестом на 1 сутки, до 29.04.16.
Судья оглашает материалы дела по заголовкам листов. Перечень оказывается достаточно коротким. Выходит, за все полгода содержания Шариной под домашним арестом никаких следственных действий по ее делу и не проводилось.
Адвокат Иван Павлов сообщил, что, предъявив наспех тяжкое обвинение по ч. 4 ст. 160, следователь даже не сумел грамотно его сформулировать. Он не представил суду вообще никаких документов, которые хоть как-то обосновывали бы выдвинутое против Шариной новое обвинение. Все представленные суду материалы касаются первоначального обвинения Шариной по ст.282. "Предельный срок домашнего ареста по этой статье истекает завтра".
Павлов сослался на постановление пленума Верховного суда РФ № 41 2013 года: решение о домашнем аресте допускается только после проверки судом обоснованности обвинения и причастности лица к совершению преступления. Растрата - это вид хищения, то есть действие, совершенное с корыстной целью в пользу виновного. Ни слова о хищении и о присвоении в предъявленном обвинении нет. Следователь сообщает, что перечисление денежных средств адвокату было сделано по заключенному между библиотекой и адвокатом договором, законность которого никто не оспаривает. Санкционированное управлением культуры и мэрией Москвы перечисление средств адвокату Якимову за оказание юридической помощи учреждению и его сотрудникам в период следственных действий не могло носить противоправный характер. Уголовное преследование Шариной позднее было прекращено за отсутствием в ее действиях состава преступления. Каким образом эпизод с перечислением средств адвокату Якимову можно соотнести со статьей 160 УК?
Другой эпизод - выплата денежных средств в качестве заработной платы двум юристам библиотеки по ранее заключенным трудовым договорам. В мотивировочной части постановления действия Шариной квалифицированы не как хищение, а как передача в пользу других лиц вверенных ей денежных средств. Таким образом, привлечение Шариной в качестве обвиняемой даже юридически составлено неграмотно, не говоря уж о фактическом отсутствии состава преступления.
После десятиминутного перерыва судья Жребец изящной скороговоркой зачитала удовлетворение ходатайства следователя о продлении срока домашнего ареста Шариной, повторяя формулировки следователя.
Тут же началось второе заседание - на этот раз с прокурором Головастиковой. Следователь зачитал ходатайство о продлении срока домашнего ареста Шариной до 29 июля 2016 года с теми же формулировками, прокурор поддержала ходатайство. И судья заключает Наталью Шарину еще на три месяца под домашний арест.
Чем же не угодила режиму интеллигентная женщина-библиотекарь, ровно ничем не мешавшая власти? А логики нет никакой, есть разнарядка. Есть указание штамповать дела об экстремизме - чем Библиотека украинской литературы не добыча? А раз уж человек схвачен, то как дело не сшить? Предъявить ей, правда, нечего, но почему бы тяжкое преступление не навесить ради продления срока? Нужны отчеты, премии. А судьба ни в чем не виновного человека так же безразлична винтикам этого карательного механизма, как безразличны уголовникам жизнь и здоровье их жертв.
Опубликовано на Грани-ру 28.04.2016: http://grani.ru/blogs/free/entries/251002.html
помним

Памяти Семена Самуиловича Виленского



В субботу 23 апреля ушел из жизни Семен Самуилович Виленский.
Это - тяжкая потеря для очень и очень многих людей.
Семен Самуилович прожил жизнь настоящего подвижника. Не хватит места на странице, чтобы перечислить все его начинания: литературно-историческое общество "Возвращение", издательство, невероятное количество изданных им книг, череда конференций "Сопротивление в ГУЛАГе", на которых могли увидеть друг друга ветераны лагерных восстаний начала 1950-х годов, приезжавшие на конференции со всех концов бывшего СССР. Да и со всего мира съезжались люди на эти конференции. На них можно было увидеть и узников нацистских концлагерей. Невероятное количество людей Семен Самуилович связывал и объединял. Он издавал журнал "Воля". Выпускал серию сборников поэтов-узников и создал антологию поэзии ГУЛАГа. Не перечислить, сколько ценнейших книг он издал, сколько уникальных воспоминаний отредактировал. А еще он создал театр "Возвращение". И дом творчества для бывших узников ГУЛАГа в усадьбе Чукавно в Тверской области (к сожалению, грубо отнятый).
Семен Самуилович был арестован, когда ему было 20 лет, и провел в неволе 6 лет, причем значительную часть своего срока он отбыл в чудовищных колымских лагерях. Активную деятельность по сбору лагерных воспоминаний и объединению полит-узников он начал задолго до перестройки, когда это было опасно и могло грозить вторым сроком. Зарегистрированное в 1990 году общество "Возвращение" реально давно уже существовало.
Активная общественная деятельность отнимала силы Семена Самуиловича от собственного творчества. А ведь он был талантливый поэт. Стихи писал еще до ареста, стихи и в обвинение его вошли. В неволе стихи ему приходилось редактировать в уме и запоминать. Но вот издать он успел всего два небольших сборника своих стихов.
А надо бы больше...
*
Звон колокольный дальний –
В камеру вместе с рассветом.
Колокол слышу печальный:
«Где ты? – доносится. – Где ты?»
«Здесь я!..» – И слёзы привета,
Слёзы неволи скупые.
Не перед Богом это –
Перед тобой, Россия.

*
Четыре стены и потолок.
И был человек
И не был.
Но из сердца пробьется росток -
Пробьется,
Увидит небо.
Он камня сильней,
Он железа сильней,
Он пробьется сквозь темные своды.
Смотри!
В тумане грядущих дней
Багровеет цветок свободы.

*
Как похожи луна с Колымою,
Когда ночью в метельную муть
Проплывают одна над другою,
Друг на друга не смея взглянуть.
Словно вдовы, сойдясь на свиданье,
За туманами прячут лицо.
Только светится перстень-страданье,
Ледяное земное кольцо.

*
Есть боли грань,
за ней не плоть, а воля, –
И смерти нет,
И отреченья нет,
И тьма, как ослепительный рассвет.

Поводырь

Куда ни пойдёшь наудачу,
Под радугой мир голубой,
И всюду на тысячи зрячих
Один бедолага слепой.
А, впрочем, бывает иначе:
Под радугой – чёрная ширь,
Где мечутся тысячи зрячих
И с ними слепой поводырь.

*
В промёрзшем теле жизни мало,
И ты, душа моя, устала
И разлучаешься со мной,
Оцепеневшая в молчанье
На этой ярмарке страданий,
На карусели ледяной.

*
Ослепительны сопок верха.
И опять на весенней проталинке
Голубика средь бурого мха,
И кусты смолянистого стланика,
И листок иван-чая тугой
В снежном блюдце, на солнце сверкающем...
Да и сам я сегодня – такой
Островок, снова жизнь начинающий.

*
Слова – пугливые, как тени,
Слова – как влажный свет весенний,
Слова – тугие, как из горна,
Слова – словно подснежник горный.
И слово-быль,
И слово-небыль,
И различимые едва,
Как журавли в осеннем небе,
Непрозвучавшие слова.

*
Ты старости боишься, как недуга,
Но старость – это осень без прикрас.
Был друг – и вот не стало друга.
Глядел в глаза – и вот не стало глаз.
На полуслове прерван разговор –
И видишь оголившийся простор.

*
Пусть зло во все века сильней,
Но доброта неистребима,
Идёт безвестным пилигримом
Она дорогою своей.
Давно уж слуха нет о ней...
И вдруг!
Вдруг, как с икон Рублёва,
Она глядит – сама основа
И оправданье жизни всей.
помним

Умерла Светлана Кириченко

Грустная весть из Киева. 22 апреля умерла Светлана Кириченко.
Я познакомилась с ней в Москве в начале 1980-х, и мы как-то быстро сдружились. Она бывала в Москве по пути на свидание к мужу в Мордовский политлагерь, или специально приезжала, чтобы предпринять какие-то действия в его защиту. Помню долгие разговоры с ней на кухне у Нины Петровны Лисовской, где она останавливалась. Помню ее в гостях у меня дома. Однажды вспыхнул горячий спор между ней и моей мамой на почве национального вопроса. Я смутилась и я не знала, как остановить маму. Но они быстро помирились.
Светлану отличала необыкновенная теплота души, доброта и открытость, и вместе с тем несгибаемая твердость и стойкость.
Когда ее муж Георгий Бадзьо оказался в ссылке в далекой Якутии, она, конечно же, поехала к нему туда, на край света. И дочку взяла с собой. Присылала мне оттуда семейные фотографии на фоне красивых сопок. Надо сказать, что она часто писала мне письма в ссылку - просто чтобы меня поддержать.
Когда окончилась моя ссылка, я полетела летом 1988 года к ним в ссылку в Якутскую область. Поездка, конечно, была впечатляющая: сначала самолет до Якутска, потом - катер-ракета по широкой реке Лене в предрассветной мгле...
Захудалый, пыльный поселок Хандыга. И - маленький диссидентский островочек в нем... Стояла жара, Светлана ходила днем по поселку с зонтиком, защищаясь от сильного солнца. Уже тогда ее здоровье было так себе, она тяжело переносила эту избыточно резкую жару. А вечером Светлана и Георгий рассказывали мне о Василе Стусе, о дружбе с ним. От них я узнала подробности и детали тернистой судьбы их близкого друга. При свете белой ночи Светлана читала мне стихи Василя Стуса. Она была очень тонким ценителем поэзии и читала стихи прекрасно.
Я вернулась тогда из Якутска не в Москву, а на место моей ссылки, куда сослали уже к тому времени Сигитаса Тамкявичуса. В Кривошеино тоже были белые ночи, хоть и не такие белые, как в Якутии. Но достаточно светлые, чтобы не спать и перечитывать Стуса, храня в душе голос Светланы. Вот тогда я и начала переводить Василя Стуса на русский, разложив на столе его стихи. Ведь я увезла тогда из Якутии большую машинописную пачку стихов Стуса, подаренную мне Светланой... Вскоре в "Русской мысли" на всю полосу вышла моя статья о Василе Стусе.
К сожалению, я с тех пор не виделась со Светланой. Ни у нее не было повода приезжать в Москву, ни мне в Киев выбраться не удалось, как ни хотелось. Я знала о болезни Светланы. Получала от нее несколько раз длинные, интересные, искренние письма. Все надеялась - приеду в Киев, увижу Светлану... Не сбылось.
Светлана Кириченко была не только женой политзаключенного, но и борцом. Распространяла самиздат. В 1965 году была участником протеста в киевском кинотеатре "Украина" против арестов украинской интеллигенции. В 1980 году ее приговорили к трем месяцам исправительных работ за отказ давать показания против Василия Стуса. Не посадили, но работать по специальности не дали. Филолог высокого уровня - она была изгнана из институтов литературы и философии. Ее вызывали на допросы, не раз проводили обыски в квартире...
Я знаю, что Светлана Кириченко написала книгу воспоминаний "Люди не от страха" и воспоминания о Василии Стусе "Птица поднебесная". Надеюсь получить их и прочесть. Хотелось бы, чтобы эти книги были изданы и в России.
Светлая память Светлане Кириченко!
розы о памяти

Сергей Ковалев о своем лагерном друге. Памяти Евгения Сверстюка.

1 декабря исполнился один год со дня кончины Евгения Сверстюка, литературоведа, писателя, президента украинского Пен-клуба, диссидента и политзаключенного советской эпохи.
Евгений Сверстюк умер в возрасте 85 лет, не дожив 12 дней до своего 86-летия. Несмотря на преклонный возраст он до последних своих дней живо интересовался бурными событиями в Украине и по мере сил участвовал в них.
Евген Александрович был высоко образованным человеком, подлинным интеллигентом, образцом исключительной порядочности, чести и мужества. Он провел 7 лет в политлагерях и 5 лет в ссылке в Бурятии. После освобождения ему, литературоведу, переводчику и поэту, пришлось 5 лет работать столяром на фабрике в Киеве. Только после 1988 года он получил возможность работать по специальности.
Евгений Светстюк – основатель и главный редактор газеты "Наша вера", автор большого количества эссе и статей по литературоведению, психологии и религиоведению, переводов стихов с немецкого, английского и русского на украинский.
Кончина Евгения Сверстюка явилась невосполнимой и горестной потерей для украинцев.

В 36-м Пермском лагере Евгений Сверстюк сдружился с Сергеем Адамовичем Ковалевым. Не так давно я записала беседу с Сергеем Ковалевым о Евгении Сверстюке. Василь Овсиенко, друг и соратник Евгения Сверстюка, уже перевел этот текст на украинский язык и передал в украинские СМИ.
Надеюсь, нашему читателю она будет столь же интересна на русском.

Sverstiuk-12

СЕРГЕЙ КОВАЛЕВ О ЕВГЕНЕ СВЕРСТЮКЕ

Елена Санникова. Сергей Адамович, я хорошо помню, как 23 года назад в магаданской ссылке вы рассказывали мне о Евгене Сверстюке как об одном из лучших людей, встретившихся вам в неволе. Теперь, когда все мы понесли эту невосполнимую потерю, когда Евген Александрович уже не с нами, я хочу снова с вами поговорить об этом удивительном человеке. Расскажите, пожалуйста, о вашей встрече с ним в лагере.

Сергей Ковалев. В нашей зоне дружеские отношения возникали не быстро, это была особенность нашей зоны. Я думаю, что мы с полгода были с Евгением Александровичем на "вы": "господин Ковалев" и "пан Сверстюк", по имени-отчеству… И только потом перешли на "ты" и стали называть друг друга по имени.

Е.С. Когда и как произошло ваше знакомство?

С.К. Мы познакомились очень вскоре после моего прибытия в зону. На этап из Вильнюса меня взяли в декабре 1975-го, довольно долго везли, привезли в зону и посадили в карантин. До сих пор не пойму, зачем этот карантин нужен: сидишь в ШИЗО, но не на режиме ШИЗО, ждешь, когда выпустят в зону... Зачем?
В зоне о моем прибытии уже знали, и этому, возможно, способствовала какая-то статья обо мне в какой-то газете… Когда меня выпустили вечером из карантина, первый человек, которого я увидел, был Пятрас Плумпа. Он гулял недалеко от БУРа, и я думаю, что не случайно гулял. Но когда я его увидел и направился к нему, он дал мне знак, и я понял, что не нужно выявлять нашего прежнего знакомства. И мы как бы вновь познакомились.
А Евген Сверстюк в это время был на свидании. Мне его показали через день или два и сказали: не надо сейчас к нему подходить, он только что со свидания. Так было принято в нашей зоне: дать человеку побыть наедине с собой после встречи с родными.
Поначалу Евген разговаривал со мной по-русски, а потом перешел на украинский. Я немного понимал по-украински, но не настолько, чтобы разговаривать на нем, однако почему-то Евген считал, что со мной нужно говорить по-украински. Наверно, это был знак особой признательности.
А вот когда его вызывали на эти беседы... Ведь в зону к нам периодически приезжали "представители общественности" - то рабочие, то профессора, журналисты. Приезжали к украинцам, к прибалтам... Только к русским не приезжали.
И вот, когда приезжали украинцы – рассказать, как процветает советская Украина, и так далее – всех украинцев звали. Сверстюк шел только после настоятельных персональных приглашений. Кстати, спрашивали и нас – может, кто-то хочет послушать? Но никто не хотел.
Так вот, там разговор начинался, конечно, на "рiдной мове". А Евген Сверстюк отвечал им исключительно по-русски. Когда те выражали недоумение, он объяснял: "Здесь я говорю на языке конвоя".
Так что его обращение ко мне по-украински свидетельствовало о некотором уважении. А, кроме того, по-моему, он энергично пытался превратить меня в украинца. Я вообще-то наполовину украинец, моя мама была чистокровная украинка.

Е.С. Из каких мест?

С.К. Из теперешней Сумской области. Это – места князя Игоря, неподалеку Конотоп, Новгород-Северский, Путивль… Течение Десны, Северная Украина, городок Середина-Буд, а станция Зерново.
Кстати, недалеко от Зерново был огромный лагерь, где немцы собирали военнопленных. Это была богатая жатва знаменитых украинских котлов. Многие из пленных, волею советской Фемиды, стали потом "военными преступниками". И когда я в зоне говорил, где я родился, старики восклицали: о, земляк, я под Зерново в лагере был…
Так вот, половина моей крови чисто украинская, а остальная половина делится между русской, белорусский и польский. Но дело не в этом.
Евгену хотелось вообще всех, кто ему нравится, числить в украинцах. Но он-то говорил на чистом, литературном, высоком украинском, а я в семье слышал то, что называют "балакать".
У нас в семье была баба Дарья, ей было 16 лет, когда отменили крепостное право. Еще довольно молодой она нанялась нянькой в дом деда и постепенно стала членом нашей семьи. Она говорила по-украински, но украинский в тех местах – не настоящий, это, скорее, южно-русский диалект.
Я хорошо тот язык понимал, но это мне не очень помогало понимать Евгена. Основное я понимал, конечно, но иногда говорил: скажи мне это по-русски. И он переходил на русский.
Несмотря на тесную дружбу, у нас было много различий во взгляде на жизнь. По-разному мы воспринимали и литературу. Евген не мог преодолеть своей настороженности к Пушкину, это касалось в основном темы Петра и Мазепы. Мне же казалось, что взгляды Пушкина, которые Евген так негативно воспринимал, не есть основное у поэта. Collapse )
помним

Умер Андре Глюксман

Имя философа Андре Глюксмана стало близко нам в трагические дни войны в Чечне, когда ему удалось возвысить свой голос, дать четкие и ясные оценки происходящему.
Это был удивительный человек!
Очень грустно... Хотелось бы, чтобы такие люди жили как можно дольше.



Публикация интервью с Андре Глюксманом на сайте "Открытой России":
«Мы живем в состоянии высшей степени ненависти».
Мыслитель и писатель Андре Глюксман, который умер 10 ноября, был ярким представителем французской «новой философии». Глюксман искал происхождение зла и уделял много внимания феномену терроризма. В России больше всего известен своим сочинением «Философия ненависти». Во французской газете Le Mond Глюксман часто писал статьи, в которых остро критиковал политику Кремля...
Это уникальный мыслитель. У него особый стиль. В своих книгах, написанных в классической манере, а их двадцать, начиная с «Беседы о войне» (1967), он проливает свет на самые животрепещущие вопросы современности, от Гулага до спида, от Чечни до терроризма как такового. Его философские эссе — это одновременно и политические манифесты, и сигнал тревоги. Читать дальше

Радио "Свобода" об Андре Глюксмане: "Те русские, которых я люблю".
10 ноября в Париже в возрасте 78 лет скончался французский философ и писатель Андре Глюксманн. Он много писал и высказывался по острым политическим вопросам, в том числе касавшимся России. В начале прошлого десятилетия Глюксманн активно протестовал против войны в Чечне, в 2011-12 годах видел в "белоленточных" протестах надежду России на избавление от авторитаризма и коррупции.
"Россия Путина – это еще не вся Россия. Существует Россия Пушкина, которую не надо путать с Россией Путина, Россия культуры и свободы".
"Путин – это облегченная, подслащенная и все еще коррумпированная версия русского самодержавия, будь то царистское самодержавие, коммунистическое или сегодня – путинистское".
"Обе стороны, как российская, так и чеченская, имеют свои причины для продолжения войны, и как раз поэтому Запад должен вмешаться. Такое вмешательство отвечало бы не только интересам чеченцев, но также и интересам народа России, тех русских, которых я люблю".
http://www.svoboda.org/content/article/27356403.html

Говорят, что сын у него - последователь и единомышленник. Дай Бог!
глаза сирени

Заметки к 9 мая 2015

Люди мечтали о Дне победы, "приближали, как могли", умирали за то, чтобы он настал - во имя того, чтобы не было больше войны. Чтобы мирное небо было над головой.
Эти же нелюди используют День победы, не их кровью купленный, чтобы побряцать оружием, запустить в небо боевую смертоносную авиацию, устроить апофеоз войны.
Это - кощунство над памятью павших.
Они, кажется, сумели одурачить народ, зажечь толпы чувством враждебности и превосходства, вдохновиться всем этим диким тяжелым оружием. Или толпы дали себя одурачить?
Как бы зов до них до всех донести: люди, очнитесь!

День победы должен быть тихим праздником. Тихим и вдумчивым. Памятью о павших. О тех, кто ушел в свои 18-19 лет - и не вернулся. Это должен быть день зажженной свечи, день молитвы. День воспоминаний.
А еще - ну не просто ведь так совпало, что день рождения Булата Окуджавы приходится на 9 мая. Слушать в малых аудиториях его песни о войне, включать записи детям, читать его прозу о войне - вот ведь что хорошо делать 9 мая...

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.
А может, это школьник меня нарисовал:
Я ручками размахиваю, я ножками сучу,
И уцелеть рассчитываю, и победить хочу.

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.
А может, просто вечером в кино я побывал?
И не хватал оружия, чужую жизнь круша,
И руки мои чистые, и праведна душа.

Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.
А может быть, подстреленный, давно живу в раю,
И кущи там, и рощи там, и кудри по плечам...
А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.


Мой дед Григорий Санников, поэт, ушел на войну в 1941 году и вернулся в 1945-м. Писал довольно бодрые стихи о войне в стиле "Василия Теркина":
"Бутылка с горючим - надежный снаряд,
Не страшен ползущий, грохочущий гад..."
Но о том, что он реально пережил во время танковой атаки, есть у него длинное стихотворение "Контратака". Не так-то уж "гад" не страшен:
"Шли они, ни на что не похожие,
Шли они по-гадючьи, ползком.
Холодком продирал по коже,
Приближаясь, скрежещущий гром..."
Один раз он был серьезно контужен. Имел ордена. Никогда не надевал их - только планки. Никогда не бравировал своим героизмом. Да и не помню я, чтобы он на парады какие-либо когда-либо ходил. Он был скромен. Как и полагается настоящему герою.
А ведь он был, действительно, герой. Кроме двух войн еще и путешествия в его жизни были, полные опасностей.
Но о подвигах своих он никогда не рассказывал. И ни на что он никогда не жаловался. Хоть здоровья под конец жизни у него совсем не было.
Он умер в 69 лет. Я думаю, что сказалось все пережитое: аресты друзей в 1937-38, фронтовая эпопея, несбывшиеся надежды революционных чаяний юности, и - самое тяжелое - гибель любимой жены осенью 1941-го в Чистопольской эвакуации.
Ты не встретишь, ты не встретишь,
Одиноко встретят дети,
В утешенье скажут мне:
Ты погибла на войне...
Мой дед был верен памяти о моей бабушке в течение долгих лет. Но под конец жизни он пережил сильное чувство - все-таки ведь он был поэт. Мой дядя даже сказал мне как-то, что он умер от неразделенной любви. Так ли это? Любовь, как водится, была безответной, и, действительно, могла и неразделенность эта что-то добавить к тому, что человек не дожил до 70-ти. Но стихи от нее остались прекрасные.
И такая тоска:
Где ты, друг мой родной?
Облака, облака,
Облака надо мной...
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=990693797609730&set=a.549713358374445.129542.100000073561848&type=1&theater