Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

беде вопреки

Дело Сергея Хмелева: абсурд продолжается

На минувшей неделе прошло очередное заседание по делу Сергея Хмелева в Кировском районном суде Саратова. Продолжился допрос врачей, начатый 29 марта.

Врач тюремной больницы ОТБ-1 Александр Девятеряков показал, будто бы 24 января 2015 года он осмотрел Сергея Хмелева, прибывшего этапом из колонии ИК-17, не нашел у него ничего, кроме язвы желудка, назначил лечение и сдал смену. Вскоре Хмелеву прооперировали прободение язвы. «Ничего особенного не было, обычная операция».
Затем в течение полутора часов врачу пришлось выкручиваться под градом вопросов адвокатов. Почему он назначил Хмелеву рентген грудной клетки и УЗИ кишечника, если нашел только язвенную болезнь? Почему как раз гастроскопию желудка не назначил? И как получилось, что 24 января Девятеряков написал в анамнезе, что 26 января Хмелеву прооперировали язву желудка?
- Понимаете... там получилась такая ситуация, - виновато объясняет врач. - Когда я заполнял первичный лист, я заполнил все, кроме анамнеза. И когда история болезни уходила в архив, это обнаружилось, и я ее дописывал... В смысле, дописывал анамнез...
- А как же потом другие врачи оказывали лечение, если вы не установили даже диагноз? Без анамнеза можно ли назначить лечение, провести операцию?
- Но я-то знал анамнез, я просто в тот момент не отразил его в карте, это техническая ошибка...
- А почему вы раньше об этом не говорили?
- Потому что это выяснилось только на предыдущем заседании...
- Выяснилось на предыдущем заседании, что вы заполняли только через месяц медицинскую карту? Откуда вам стало известно, что было на предыдущем заседании?
- Начальник хирургического отделения Панферов сказал... Мол, что ты там написал какую-то бурду? Я стал судорожно вспоминать. Вспоминал, вспоминал - и вспомнил. Что я дописывал. Через месяц. Я этого практически не помнил. Начал листать историю болезни и потихонечку вспоминал, что когда заполнял графу анамнеза, написал лишнего.
- То есть вы 24 января установили язвенную болезнь желудка на основании анамнеза, который дописали через месяц?
- Я его установил тогда, но забыл написать.
- А тогда какой анамнез был?
- Такой же был.
- И там была информация о проведении операции?
- Еще раз объясняю, это чисто техническая описка... Ну, неправильно я составил, неправильно, такой вот я раздолбай! Если бы правильно все составил, вы бы вообще тут не докопались бы, - в отчаянии уже отвечал врач на дотошные расспросы адвоката Киселева, по первому образованию - медика. Collapse )
к свету

Родом из рая. Или как жить в радости.

Случайно наткнулась. Трудно не поделиться...

Оригинал взят у radulova в Родом из рая. Или как жить в радости.
Она умерла уже. Но незадолго до смерти я пришла к ней в гости. Мы пили чай и вино, разговаривали, смеялись и плакали. Сейчас слова из этого интервью включают во все программы о ней, в журналы с ее картинами, цитируют на ее выставках во многих художественных галереях мира. Видимо, никто с ней больше так откровенно не говорил. Елена Волкова - такой она была в тот день. Легенда наивного искусства.



РОДОМ ИЗ РАЯ

"Все в саду, все в радости, все как дети..." — так она описывает свои картины. Искусствоведы вторят и называют ее "творцом идеального мира". Наивный художник Елена Волкова считается у нас чуть ли не главным специалистом по раю.

Национальная гордость России живет на четвертом этаже. В небольшой московской квартирке, в которой приходится лавировать между картин, стопок книг, альбомов и каких-то грамот, она сидит возле окна. На стенку дээспэ-шкафа прибиты иконы. В углу — гипсовый ангелочек. Она протягивает руки: "Кто здесь? Я не вижу уже совсем". Сразу же предупреждает, что книги по искусству не ее — сына. Сын Валентин — художник, настоящий профессионал, а она так себе, "самодеятельная".

Однако самодеятельное творчество Елены Волковой широко известно в России и за рубежом, ее имя внесено в английскую и американскую энциклопедии наивного искусства, о ней издают книги в разных странах, она стала первым наивным художником, чью прижизненную выставку устроили в Третьяковской галерее. Ей 94 года.



— Когда мне говорят, что я богом избранная, то я думаю, что это так,— объясняет.— А когда не говорят, я и не думаю. Я ведь неграмотная. Ноги с детства больные, поэтому в школу я не ходила. Папа меня дома буквам учил. Зато у меня память хорошая, стихов так много помню: "Мы с тобой родные братья, оба мы трудом живем, оба рвемся к светлой доле..." Ой, забыла... "Рвемся к светлой доле..." Нет, не знаю что дальше.

А мы как раз пришли, чтоб узнать, как прорваться к этой самой светлой доле. Как научиться жить в радости. Видеть мир таким же ярким и добрым, каким видит его она. И заодно выяснить, нет ли тут лукавства, подвоха. Уж больно благостны все ее полотна и интервью. Наивны. "Насчет рая мы,— хочется прокричать громко, потому что она плохо слышит.— Расскажите нам, Елена Андреевна, как быть счастливым".



"Мир всем!"

Ей самой, кажется, это удается вполне. Радуется всему. Фотографу, у которого "до чего ж приятный голос", погоде: "Такой теплый ноябрь, чудо Господь нам дал", красному вину: "Как вкусно, как хорошо". Когда сын наклоняется над ней, чтобы помочь встать, она смеется: "Валечка, а я вижу пуговичку на твоей рубашке! Пришли сегодня к нам такие молодые красавцы в гости, и я от счастья прозрела!" Всем она довольна, все у нее хорошо. И всегда так было. "Родилась я в пятнадцатом году, в украинском городке Чугуеве,— начинает она неспешно свой рассказ, обкатанный, видимо, на сотнях журналистов.— От моего любопытного детского глаза не ускользал ни один предмет..." Сын тут же подсказывает: "Мама, о творчестве своем расскажите, как рождались ваши картины... Мама, держите голову прямо, вас фотографируют. Ну куда глаза вверх? Ниже мама, ниже, будьте человеком!" Она сбивается: "А кто я, коза, что ли?" и благодаря этой заминке вдруг отступает от протокола, озаряется вся, рассказывает о своей родине. О домике на берегу реки, о садах и огородах. Руку отводит в сторону, словно демонстрирует поля, что до самого горизонта. Целый гектар земли у ее семьи — просо, жито, подсолнухи, сено. А вон там куры что-то возле сарая гребут, "и теленки тут, и поросенки", полные сети рыбы из реки вытаскивают, виноград наливается, мама пироги на стол подает и "всякое богатство продуктов в чугунках".



После Гражданской войны "райисполком все поделил", весь гектар был разделен поровну на огороды, а отец стал при бывшей своей земле наемным сторожем. Все пошли в колхоз. Нормы там были большие — один трудодень, за который давали блюдце кукурузы, и за неделю выработать было невозможно. А Лена со всеми, кто ни попросит "поделялась последним кусочком, и только последнюю крошечку — себе".

Когда на Украине начался голод и трупы людей валялись по обочинам дорог, она рисовала столы, полные еды. Белую глину на берегу возьмет, добавит в нее синьку или сок каких-нибудь растений — вот тебе и краски. Нарисует все, что вспомнит, подарит картинки соседям и ходит, улыбается. "Лена у нас святая, всегда радуется",— говорили люди.
Collapse )

розы о памяти

Памяти Валерия Сендерова


– Признаете ли вы, что занимались антисоветской агитацией и пропагандой с целью подрыва советского государственного и общественного строя?
– Признаю.
– Раскаиваетесь ли в том, что занимались антисоветской агитацией и пропагандой?
– Раскаиваюсь – в том, что мало занимался антисоветской агитацией и пропагандой и не достиг желаемого результата.
– Признаете ли вину?
– Нет, не признаю.
Эту выдержку из протокола допроса я цитирую не дословно, но смысл передаю точно. Обвиняемые по знаменитой 70-й статье УК РСФСР, как правило, либо отрицали свою причастность к антисоветской деятельности и не признавали вины, либо не отрицали и раскаивались в содеянном. Но не признать вину и раскаяться в том, что мало занимался антисоветской деятельностью – до такого додуматься дерзнул, наверно, только Валерий Сендеров.
А прочел мне эти строки мой следователь в лефортовском кабинете. Обыкновение у него такое было: приносить тома чужих следственных дел и читать мне выдержки из заявлений и протоколов, демонстрируя, как уважаемые люди в антисоветской деятельности раскаиваются. Не знаю уж, почему он принес в тот день том из дела Валерия Сендерова. Не потому же ведь, что с толку был сбит словом «раскаиваюсь»…
Заметив выражение восторга на моем лице, он заговорил:
«Но ведь не логично же… Если человек признает, что антисоветской агитацией занимался, то почему же вину не признает?..»
Но у математика Валерия Сендерова была своя логика.

Поначалу ведь он попал в Бутырскую тюрьму, и обвинение ему фабриковали по статье 190-прим, не входящей в раздел особо опасных государственных преступлений. Но с таким поведением Валерия Анатольевича быстро перевели в Лефортово. И срок он получил по 70-й статье максимальный – 7 лагерей и 5 ссылки.
Для меня Валерий Сендеров был тогда легендой. Я слышала зажигательные рассказы о нем от самых разных людей, начиная от старшеклассников, которых он учил математике, и заканчивая его коллегами по СП СМОТ – организации, в которой Валерий Анатольевич активно трудился перед арестом, составляя яркие и сильные тексты (Совет представителей Свободного межпрофессионального объединения трудящихся, иначе говоря - свободный профсоюз).
Когда я познакомилась с Валерием, вернувшись из ссылки в 1988 году, он периодически говорил, что тоскует по карцеру Чистопольской тюрьмы.
«Там к Богу ближе», - говорил он.
В карцере было невыносимо холодно, а он еще форточку открывал перед сном…
Но все-таки мне казалось, что тоску по карцеру он преувеличивал. Просто Валерий Анатольевич был невыносимо загружен общественной деятельностью, которую взвалил на себя сразу же по возвращении из тюрьмы, нисколько не дав себе отдохнуть после всего пережитого. Он встречался ежедневно с большим количеством людей, в доме не умолкали звонки из разных городов мира – и в этой суете Валерия периодически одолевало чувство опустошенности, которого не было в тюрьме.
Я писала тогда об остававшихся в заключении людях, издавала соответственный самиздатский бюллетень, собирала информацию, и потому у Валерия Сендерова мне приходилось бывать часто. В его кабинете, заваленном рукописями, самиздатом и «тамиздатом», был одновременно и московский офис Международного общества прав человека, и корпункт «Русской мысли», да и вообще своеобразный общественно-политический центр. Когда я первый раз принесла ему какую-то небольшую статейку, предназначенную для публикации на Западе, Валерий снял трубку, набрал Париж и надиктовал текст в редакцию. Меня это восхитило. Ведь иного пути передачи материалов в свободную печать, кроме поиска «каналов» (через иностранных корреспондентов и обладателей диппаспортов, сочувствующих диссидентам), мы до ареста и не знали. Но шли новые времена, и Валерий находил новые методы работы «на лету» со свойственной ему дерзостью. Через год появился факс, и проблем с передачей текстов стало меньше, а надежд на лучшее – больше…
С тех пор прошло четверть века. Внезапный уход из жизни Валерия Анатольевича для многих стал шоком. Хоть знали, что он болен. Что перегружает себя, работая на износ. Что давно уже выглядел болезненным и бледным. Да, знали. Но смириться с его внезапной кончиной все-таки оказалось нелегко.
Валерия Сендерова отпевал протоиерей Александр Троицкий, который когда-то был его учеником во 2-й математической школе. В краткой проповеди он сказал: Collapse )
осенний свет

Нижний Новгород. Политические репрессии. Процесс четырех.

Все-таки хочу я закончить свой рассказ о поездке в Нижний Новгород, хоть и прошло уже 20 дней.

Я писала в предыдущем посте о митинге Стратегии-31 на площади Свободы, в котором мне посчастливилось поучаствовать. На следующий день в Нижнем открывалась конференция о политических репрессиях на Нижегородской земле, приуроченная к 90-летию со дня рождения А.Д.Сахарова.
Мы отправились туда с Еленой Пономаревой, вдовой Сергея Пономарева, бывшего узника советских политлагерей. Из-за неправильной информации мы пришли сначала туда, где должен был проходить второй день конференции, и, узнав об ошибке, пошли пешком к площади Минина, на которой я уже была накануне вечером. По пути Елена показала мне улицу, на которой ее муж жил в детстве, а через два квартала - здание историко-филологического факультета, где все они в юности учились. Затем она подвела меня к старинному двухэтажному дому, где жила в юности, где родилась ее первая дочка, где Сергея арестовали. Этот дом буквально примыкает к зданию факультета, и все они, студенты-филологи и историки, романтики и поэты, философы, бунтари и мечтатели, собирались в их маленькой комнате на втором этаже, чтобы вести разговоры и споры, обмениваться самиздатом, читать друг другу стихи. За это, собственно, их арестовали и судили: Сергея Пономарева, Владимира Жильцова, Михаила Капранова и Влада Павленкова. С другими людьми из их круга расправились вне суда: кого с работы выгнали, кого лишили возможности окончить образование, кого замучили многочисленными "беседами", кого и сломали... Collapse )
маргаритки

Два дня на похоронах

Только сейчас я добралась до интернета и бегло просмотрела сообщения о гибели Наташи, заявления, статьи, фотографии с пикета, который прошел в Москве без меня...
Я была в это время на похоронах. Я видела ее плачущих сестер и молящихся братьев. Я не знала, что у Наташи так много родственников, и они так ее любят.
В Чечне хоронят до заката в день кончины. Collapse )